— Бретана, — быстро договорил Магнус, надеясь, что, услышав свое имя, дочь пройдет вперед. Бретана медленно взяла протянутую ей руку Хаакона и осторожно ступила на устланное коврами возвышение. Когда она стала рядом с ним, он взял ее за локоть и повернул лицом к зале. Она увидела перед собой множество людей, которые все как-то необычно смотрели на нее. Чувствовала она себя очень странно, как будто весь этот бред ей только снится.
— Ярл Магнус намерен официально удочерить своего ребенка, — начал Хаакон, внезапно отвлекая ее внимание от созерцания толпы. — В качестве конунга Трондбергена я объявляю, что он имеет на это право. Ярл Магнус, у тебя есть эль из трех мер?
— Есть, — ответил Магнус, опуская вправленный в оникс кубок в глубокую серебряную чашу, стоявшую у края возвышения.
Магнус ступил на возвышение, стал рядом с Хааконом и Бретаной и поместил пальцы дочери вокруг ножки кубка, выполненной в виде виноградной лозы. В этом и заключалась простая церемония удочерения девушки, но теперь, когда это было сделано официально, ничто не могло помешать ей выйти замуж за Хаакона.
— Пей, Бретана!
Магнус повторил эту команду, и на этот раз в его голосе звучал металл. Его дочь, частично желая забыться, а частично просто потому, что была вне себя от ужаса, подняла кубок и разом осушила его.
— Ты забил быка?
Хаакон гнал церемонию полным ходом вперед, к свадебным торжествам, желая поскорее завершить эту прелюдию.
— Да! — ответил Магнус. — Принесен в жертву трехгодовалый бык. — С него содрана шкура и сшит башмачок. Теперь я предлагаю его своей дочери в знак того, что она наделяется законным правом стать наследницей всего, чем я владею.
— Дочь, — продолжал он, ставя башмачок у ноги Бретаны, — иди по моим стопам и владей всем, что у меня есть.
Бретана, которая все еще не пришла в себя от всего происходящего, не могла и пальцем шевельнуть. Внезапно на возвышение взобрались две служанки Хаакона, которые сняли с Бретаны правый башмачок и, почти насильно подтолкнув ее вперед, заставили вставить ногу в ритуальную обувь. Как только она сделала шаг, в зале раздался громкий шум приветствий, который означал, то она признана в качестве законной дочери своего отца. Радостные крики затихли только тогда, когда Хаакон поднял руку, призывая к спокойствию.
— А теперь по нашему закону вновь обретенной дочери ярла Магнуса нужен официальный свидетель. Это должен быть викинг, который подтвердит ее новое положение.
— Леди Бретана, — продолжал он с улыбкой, — эту услугу с удовольствием окажет вам наш брат Торгуй.
Хаакон отступил назад и указал в сторону боковой части возвышения, где в небольшой группе почтенных ярлов сидел Торгуй.
Торгуй! Это имя молнией промелькнуло в ее сознании, сразу же заставив вернуться к действительности, которую до этого момента она смутно воспринимала как сквозь густой клубящийся туман. Она и мысли не допускала, что он согласится прийти сюда и наблюдать за тем, как она становится женой его брата. Но вот он, с до боли знакомым лицом, сидит среди других гостей.
Полная нерешимости, она бросила быстрый взгляд на Торгуна, хотя и не знала, зачем она это делает. Ответом ей была улыбка, лучше сказать, та сардоническая, злобная усмешка, которую она так часто видела на его лице раньше.
Она знала, зачем пришел Торгуй. Своим присутствием он хочет унизить ее, показав всему городу, что, взяв ее в жены, Хаакон не сломил его.
Но она восторжествует и над ним, и над его братом, показав обоим свое собственное презрение.
Впервые с тех пор, как она вошла в этот дом, Бретана заговорила:
— Так что, я должна сесть с ним?
— Да, — все еще улыбаясь, ответил Хаакон. — Ему на колени, как велит наш обычай. Он сам должен видеть башмачок.
Торгуй сидел, удивляясь про себя утонченной пытке, которую Хаакон изобрел для него, и в то же время пораженный тем, насколько прекрасна стоявшая перед ним Бретана. Медленно, как будто под действием гипноза, Бретана сошла с возвышения и сделала навстречу к нему несколько шагов.
Он не помнил, чтобы она когда-либо была столь же прекрасна, чтобы тело ее было так совершенно и дышало такой пленительной женственностью. Полные груди, угадывавшиеся под шелковыми одеждами в обрамлении горностаевого меха, ангельский лик, пухлые вишневые губы и глубокие глаза цвета лаванды создавали неотразимый эффект искушения, нечто столь прекрасное, перед чем отступало его воображение.
Его обуревало исключительно физическое желание обладать Бретаной, так чтобы их тела слились воедино и образовали совершенно новое, гармоничное, доселе не существовавшее единое целое, как это уже не раз бывало в их жизни. Сейчас самое подходящее время для этого: он может вырвать ее отсюда, умчать к стоявшему наготове коню, а затем к поджидавшему их кораблю, и Хаакон глазом не успеет моргнуть, когда все уже будет кончено.
Люди Хаакона уже здорово накачались вином и потому не смогут помешать их побегу. Но было в Бретане нечто более ужасное, что заставило его отказаться от мысли о побеге: какая-то отчужденность во взгляде, что-то такое, что делало ее как бы недоступной для него и чего раньше в ней никогда не было. Почему она ничего не говорит ему, а ее глаза ни о чем не молят его.
Потом Торгуна озарила мысль, от которой его сердце готово было разорваться. Магнус сказал ему правду — Бретана больше не хочет его. Он может взять ее против воли Хаакона, но не против собственного желания.
— Мой господин.
Голос ее был бесстрастен.
Торгун пытался найти в ее глазах хоть какой-то намек на желание сопротивляться обстоятельствам, объяснение того, что все это какая-то жестокая игра и что она выходит замуж за Хаакона не по собственной воле.
— Так ты становишься женой Хаакона? Этот вопрос был задан не настолько громко, чтобы Хаакон мог его расслышать. При этих словах его лоб прорезала глубокая страдальческая морщина, а лицо исказилось болью. В других, более благополучных обстоятельствах, Бретана непременно и правильно оценила бы это выражение, но сейчас, под влиянием собственных чувств, оскорбленная тем, что он покинул ее, она расценила это всего лишь как проявление уязвленной гордости.
— Мне предназначено стать королевой. Этим ответом она хотела нанести ему жестокий удар, но вместо этого он, кажется, вызвал только его гнев. Торгун протянул к ней руки и произнес сквозь стиснутые зубы:
— Но прежде объявим тебя дочерью Магнуса. Он резко обхватил ее бедра, повернул к себе и усадил на свои широкие колени. Затем, обратившись лицом в сторону Хаакона, который, все еще ухмыляясь, стоял на возвышении, слегка ударил рукой по ритуальному башмачку.
