— С великой честью принял он смерть. Смеялся им в рожи поганые да песни пел.
— Песни пел? — удивился Андрей. — А с улицы никто не услышал?
— Флигель наш в глубине двора, далеко от улицы. А на всякий случай Живолуп в это время на гармошке играл. Помните, он и в трактире на гармошке упражнялся. Как я узнал про это? Я, как вернулся и увидел несчастье, сразу к хозяйке побежал. Вот ее дом, к флигелю близко стоит. Решил я — свяжу их, если они слышали и догадались, что у нас произошло. Чего доброго, побегут заявлять, и нам тогда подобру-поздорову из города не выбраться. Оказалось, они гармошку только и слышали, да как индиан пел. Мадам Печонкина решила, что у нас гулянка идет, гармошка играет, индиан спьяну поет. А старая колошенка сказала мне на своем языке, что вождь не пьяный был, а пел песни пыточного столба. Знаете, ангелуша, какая это песня?
— Знаю, — опустил Андрей голову.
— В конце концов убили они нашего парня, связанному горло перерезали. А убийство это нам с вами припишут. И такой расчет у Пинка и Шапрона был. Мы с вами индиана в город притащили, мы с ним не поладили или не поделили чего-то, мы его и прирезали. Попробуйте доказать, что это не так, что это работа Пинка. А посему самое позднее на рассвете янки нас заарестуют…
Македон Иванович замолчал и прислушался. С улицы прилетел осторожный, переливчатый свист, и сразу же на дворе хрипло, мощно и гулко, как перед пустой бочкой, залаял Молчан. Андрей вскочил, но Македон Иванович снова посадил его.
— Я выйду. Это сигнал Ваньки.
Капитан вышел и очень скоро вернулся.
— Живым манером собираться! Ванька говорит, прилив начался, самое время отчаливать. И хоть в одном нам удача — на дворе туман страшный!.. Индиана я не оставлю врагу на поругание. Знаменитый джигит был, царство ему небесное! На редуте, на нашем кладбище похороним…
Туман действительно был такой густой, что, казалось, его надо руками разгребать, как вату. Джонка стояла в конце улицы, упиравшейся в бухту. Хозяин и шкипер джонки, маленький, юркий южный китаец Ван Кай-лин, привык ничему не удивляться, никаким пассажирам и никаким грузам. Его не удивил и длинный, плоский сверток, в котором не трудно было угадать труп человека. Он даже помог принайтовить его к люковой решетке.
Джонка колыхнулась с борта на борт, заскрипели снасти, затрещал поднятый циновочный парус, с грохотом перекатилось что-то в трюме, и зажурчала под носом вода. Только по этим звукам и можно было догадаться, что джонка отчалила и уже плывет.
С обоих бортов стоял туман, соленый, вязкий, скользкий, вызывавший ознобливую дрожь, и тьма самого глухого часа ночи. Не видно было огней города, и не долетел оттуда ни единый звук, будто город провалился в черную, пустую бездну. Черно, пусто и томительно-мертво было и в душе Андрея, как перед обмороком или тяжелой неизлечимой болезнью.
На рассвете поднялся ветер и разогнал туман. Открылся какой-то берег, и Македон Иванович определил, что тихоходная джонка за ночь вышла всего лишь на траверз острова Кутузова. Оглядывая море, капитан увидел и небольшое судно, шедшее в кильватер джонке. Это был одномачтовый тендер, но очень ходкий, без труда догонявший неуклюжую джонку. Македон Иванович покачал головой, шепотом выругался и крикнул Ван Кай-лину:
— Ваня, видишь посудину за кормой? Если будут про нас спрашивать, не говори.
Китаец закивал головой, хитро улыбаясь.
Капитан и Андрей спустились в каюту. В окошке они увидели, как тендер поравнялся с джонкой и пошел борт о борт. С тендера крикнули в мегафон по-английски:
— Хэллоу, язычник! Куда идешь?
Ван Кай-лин визгливо крикнул в ответ на сленге, жаргоне, которым говорило все тихоокеанское побережье:
— Домой идешь! Фучжоу!
— Пассажиры есть?
— Пассажирка? Какой пассажирка? Не понимай!
— Чужие люди на борту есть?
Ван Кай-лин ответил быстро и весело:
— Есть хозяин! Смотри сюда. Видишь? — Китаец указал на труп индейца, принайтовленный к люковой решетке. — Чужой человек, не китаец. Малаец. Мой матрос был. Теперь ушел к предкам.
— От чего умер?
— Плохой болезнь, хозяин!.. Чумка, хозяин! — по-прежнему весело ответил Ван.
— Чума? — испуганно вскрикнули на тендере. — Иди к дьяволу, желтая образина!
Затем послышалась команда, и тендер круто отвалил от джонки.
— Слышали разговор, Андрей Федорович? — спросил капитан Андрея. — Нас ищут! Пинк и Шапрон уже заявили американской полиции о двух сбежавших убийцах.
Андрей не ответил. Он сидел, зажав ладони в коленях, и смотрел неотрывно в пол.
Часть III
БОЛЬШАЯ ДОРОГА
ЖИЗНЬ — БОРЬБА
Прибой шуршал галькой. Иногда волна лениво, но мощно била в береговые камни. Тогда брызги взлетали фонтаном. Падая на землю, они шумели весело и хлопотливо, как весенний дождь.
Но дождей теперь не будет долго. Кончилась теплая аляскинская осень. Через горы без конца шли темные тучи, иногда прорывался сухой и мелкий зимний снег.
Андрей стоял на валу Берегового редута. Были часы его дежурства. В полдень его сменит Македон Иванович. Они целыми днями следили, не покажется ли в океане корабль. Тогда будет зажжен сигнальный костер, зовущий корабль в редутную бухту. Они не теряли надежды купить оружие для индейцев через какого-нибудь лихого и не слишком уважающего законы шкипера. Но вот уже третий день в океане не видно ни паруса.
Андрей высунулся в амбразуру палисада и поднес к глазам старинную в медной оправе подзорную трубу. Бухту обступили сурово-прекрасные каменные громады, аспидно-черные, темно-красные и серые с зелеными прослойками скалы. Океанской волне тесно в этом каменном кольце. Она бурлит опасными водоворотами и беспокойно бьется о камни.
Андрей опустил трубу. Ему тоже тесно и душно, ему тоже нужно разорвать какое-то кольцо, сдавившее душу. Он сдвинул на затылок шапку и крепко потер ладонью лоб. Обрывки мыслей, обрывки фраз, лица людей, тени и проблески света горячечно сплетались, вертелись, перепутывались в голове. А в душе пустота и хаос. Все разрушено, опрокинуто, выжжено начисто и навеки, будто через душу его прошел огненный ураган.
Он вздрогнул и прислушался. Из океанских далей прилетел острый гудок невидимого парохода.
Великий океан! Он открывает перед Андреем двери мира! Ничто его не держит, все преграды пали и все связи порваны. Но что найдет он на далеких берегах? Опять чужая земля, чужое небо и чужие люди. У них своя жизнь, и сумеет ли он прижиться там? Душа так устала от одиночества, от хмурых дней, без ласки и любви.
Он привалился плечом к палисаду и начал думать о Громовой Стреле и Айвике. И тотчас сердце тоненько засаднило, как саднит порез осокой. Перед глазами встал молодой вождь, порывистый, беспокойный и по-своему, по-жестокому прямой и честный.
