Следовало повернуться и уйти – но толпа уже вынесла меня на площадь, где стояли три телеги – одна открытая и две по боками. Над сценой колыхался навес.
Флобастер постарел – я сразу увидела, что он постарел, – но держался по-прежнему уверенно, и по-прежнему блестяще играл, толпа бралась за животы, в то время как он не гримасничал и не кривлялся, как актеры Хаара, – он просто рассуждал о тяжких временах и верности своей жены, рассуждал с трогательной серьезностью, и лицо его оставалось строгим, даже патетическим: «А не пойти ли к милой, не взглянуть ли… Как в обществе достойнейшей подруги моя супруга гладью вышивает…» А за пяльцами, огромными, как обеденный стол, суетились двое – Муха, который успел вытянуться за эти месяцы, и девчонка лет пятнадцати, конопатая, голубоглазая, с носом-пуговкой и копной жестких рыжих волос. Девчонка старалась изо всех сил – я стояла в хохочущей толпе, и я была единственный человек, который не смеялся.
Потом Муха вывалился из-за пяльцев в перекошенном корсете и сползающей юбке; я напряглась, потому что девчонка выпорхнула следом, и теперь был ее текст…
Она помнила свои слова. Она даже была талантлива – тем ученическим талантом, который сперва надо разглядеть, а уж потом он разовьется. Она двигалась, как деревянная кукла, но все эти острые локти-плечи-колени – недостаток подростка. Уже через год-полтора…
Муха спрыгнул с подмостков с тарелочкой для денег. Не замечая его, я смотрела на сцену, где раскланивались Флобастер и та, что заняла мое место; тарелка оказалась перед моим лицом, я, спохватившись, отшатнулась – и встретилась взглядом с округлившимися, черными, потрясенными Мухиными глазами.
Прочь.
Кто-то возмущенно заорал, кто-то шарахнулся с дороги, кто-то грязно выругался и пнул меня в спину – я разметала заступавшие дорогу тела и вырвалась из толпы, судорожно сжимая узелок и глотая слезы.
Зря я обманывала себя. Не надо было верить… Это же не дорога, где можно, обронив перчатку, потом вернулся за ней. Ничего не исправить. Ничего уже не вернуть…
– Девочка…
Кто-то положил мне руку на плечо. Я возмущенно вскинулась – парень, белобрысый, смущенный сельский парень испуганно отшатнулся:
– Ты… Ты чего, не плачь… Ты, что ли, есть хочешь?
Счастливый парень – и несчастный одновременно. Он думал, что люди плачут только от голода.
Звали его Михаром. Он привез на ярмарку пять мешков муки, но продал только два; у него была телега с впряженной в нее меланхоличной клячей, и нам оказалось по пути. Следует ли говорить, что простодушный парнишка на телеге – куда лучший попутчик, нежели странный старик со шпагой и непонятными словесами?
Через полчаса я сидела в соломе, привалившись спиной к одному из непроданных мешков, слушала, как скрипят колеса, гудят мои усталые ноги да степенно рассуждает Михар.
Рассуждал он о том да о сем – а более всего о предстоящей женитьбе. Парень он видный и небедный, один сын в семье, прочие все девки… И время вышло – осенью непременно надо жениться, да только невесту он еще не насмотрел, а то, что предлагает маманя, хоть и богатое, да пресное для сердца. Он, Михар, может себе позволить взять без приданого – так как один сын в семье, прочие девки…
Я глядела в послеполуденное небо и вяло думала, что это, наверное, судьба. Нет мне места, кроме как на Михаровой свадьбе… Только что означали те слова – «Ты его не остановишь… Но попытайся»…
– А разбойников ты не боишься? – спросила я, когда поля закончились и над головой закачались ветки.
Михар вздохнул:
– Это конечно… Сова круто берет… Ну что ж, отдам мешок один… Один мешок я, почитай, так и держу – для ребятушек… Вроде как плата…
Под сердцем у меня неприятно царапнуло. Я села прямо:
– А если они все мешки захотят себе?
Михар удивленно на меня воззрился:
– Да чего ты… Как – все… Что ж они… Так же нельзя – все… Так не бывает… Всегда были разбойнички – так по одному мешку, по поросенку там или бочке… А все – так не бывает…
Я снова привалилась спиной к мешку и обессилено закрыла глаза. Передо мной тут же встал длинный, при шпаге, равнодушный старик: «Ты его не остановишь… Но попытайся»…
Не остановишь – кого? Или все это – бред и я ищу загадку на пустом месте? Или?..
Хорошо. Пусть он – Скиталец. Тогда этот проклятый Амулет Прорицателя хранился у него, а теперь он у Луара… Тогда он, Скиталец, отдал медальон по доброй воле. Я не могу вообразить Луара, с боем отбирающего Амулет у этого жутковатого старца, владеющего заклятиями… Который тем не менее – не маг. Который не маг – но узнает меня, встретив на дороге. Который говорит мне, что надо остановить… Луара?!
«Тут ты ошибаешься… Все самое страшное случается, когда людей по меньшей мере двое»…
Луар… Запрокинутое на подушке лицо. Это не было притворством, это не было уловкой, или игрой, или привычкой – он действительно был нежен со мной. По-настоящему. Как с любимым человеком…
«…Но попытайся. Попытайся. Попытайся»…
Свист ударил по ушам, как обух. Лошадь дернулась, я вскочила, в минуту сделавшись мокрой как мышь. Михар, бледный, натянул поводья; из-за стволов неспешно выбрались на дорогу пятеро мужчин в нарочито лохматых, мехом наружу, безрукавках:
– Что везешь, сопляк? Лошади не тяжко?
– Берите, ребята, – пробормотал Михар, подталкивая с телеги крайний мешок. – Берите, чего там… По-соседски…
Я молчала, прижимая узелок к груди. Лица «ребят» казались одновременно заурядными и отталкивающе-самоуверенными, как у Хаара. Час грабежа был для них не столько часом обогащения, сколько временем власти. Хорошие ребята.
Первый – по-видимому, старший – возмущенно пнул спущенный с телеги мешок:
– Это чего, сопляк? Мне на горбу тянуть, да, паскудник?
Я видела, как растерялся Михар. Он, единственный парень в семье, не привык, похоже, к такому обращению; тем временем разбойники окружили телегу, переворошили солому, и чья-то грязная холодная рука цапнула меня за ногу. Я дернулась.
Старший хохотнул:
– Ничего-о… День в засаде проторчали, так хоть пожива… Экая курочка, ай-яй-яй…
Я обомлела, сжимаясь в комок.
– Значит так, – распорядился старший, обращаясь к Михару, – выручку – сюда… Выпрягай клячу, мешки грузи на ейный хребет, нам таскать неохота… Грузи и проваливай, сосунок, девчонка – наша…
Михар медленно поднялся. Соскочил с телеги; лицо его казалось застывшей маской, и на секунду мне показалось, что он не отдаст меня.
– Как – мешки? – спросил Михар дрожащим голосом. – Вам один мешок положен, а лошадь – моя… Что я без лошади, а? Работа же…
– Чихать нам на твою работу, – усмехнулся старший, забавляясь. Скажи спасибо, что целым отпускаем… А ты, – он кивнул мне, – вылезай…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
