ватниках — должно быть, станут рыбачить с ночевкой. У каждого было какое-то дело. Лишь у Раскова не было. Неожиданно он почувствовал отделенность свою от людей. Словно шли они главной дорогой поселка, где была настоящая жизнь. А он — боковой проходил, откуда за этой жизнью лишь наблюдают.
Возле стандартного дома, где жили учителя, Володя остановился, решив заглянуть к Ивану Шарову. С Иваном Володя ходит на танцы или в кино, праздники вместе встречает. Был Иван интересен тем, что любил предугадывать жизнь. Володе лет через десять он уготовил должность директора леспромхоза. Себя же поставил заведующим роно. Живут в одном городе. Оба женаты. Каждое воскресенье гостятся семьями друг у друга. Такую красивую перспективу Володя принял без оговорки. И вот сейчас, открывая к Шарову дверь, с надеждой подумал, что парень он добрый, с разумною головой, обязательно выслушает его и, проникнув к Володе участием, что-нибудь да ему подскажет.
Шаров лежал на диване средь облака дыма от сигареты. Увидев Раскова, быстренько встал. Его молодое остренькое лицо, моргающие глаза, сигарета во рту и руки, вонзавшие пальцы меж пальцев, обнаруживали нервозность.
— Дела у меня худые, — пожаловался Володя.
Шаров глубоко затянулся, и дым пополз по лицу, как клочья сырого тумана.
— Вполне понимаю.
— Ты разве знаешь? — спросил Володя.
— Знаю.
Володя задумался:
— Как вот и быть?
— Действительно: как? — задумался и Иван.
Володя прошелся по комнате. Тонкие губы его изломались в улыбке, и он невесело пошутил:
— Выходит, директором леспромхоза мне не бывать?
— Да, да, — Шаров напряженно вздохнул, не найдя в себе слов, какими бы мог поддержать разговор.
Володя понял его состояние. Понял также и то, что Шаров приходу его не рад.
— Пойду, пожалуй. Не вовремя я. Ты, наверно, кого-нибудь ждешь, — добавил, давая возможность учителю оправдаться.
— Да! — подхватил Шаров с жаром. — Должна тут прийти ко мне Валентина, — назвал подругу свою и натянуто улыбнулся. — Ты давай вечерком. Все, как надо, и обмозгуем. Главное: духом не падай! Ага? Все перемелется!
Это были слова. Чьи-то слова. Взятые напрокат, чтобы можно было ими загородиться. Глаза же учителя говорили: «Не надо нам больше встречаться. Теперь у нас разные перспективы. Мне расти. Тебе — неизвестно». Расков повернулся к порогу.
— Прощай.
— До свиданья, — ответил Шаров.
От учителя вышел Володя с залегшей на лбу поперечной морщиной. Было такое чувство, будто его нарочно ожесточили, чтобы проверить, насколько крепок в нем дух.
Желаний не было никаких. Единственно, что хотелось Володе, — это ходить. Он не задумывался над тем, куда поведут его ноги. Шел сначала окрайкой поселка, после — по берегу, вдоль быстроводной Волошки, затем — по коровьей тропе, петлявшей по сорному перелеску с выходом к старой делянке, где белели платки собиравших малину девочек и старух. Отведав ягод, Володя почувствовал голод. «Сейчас бы горячего супу!» — подумал и напрямую, круша и ломая кустарник, направился в Митинский Мост.
Полчаса понадобилось ему, чтоб дойти до столовой, где пообедал.
Выходя из столовой, столкнулся в дверях с трактористом Пашей Лобковым, широкоплечим, огромной физической силы холостяком, все время работавшим на дорогах: летом — корчуя пни и деревья, зимой — расчищая угольником снег. Паша обычно был сдержан с Володей, ибо в нем видел свое начальство. Сейчас разглядел, вероятно, ровню, потому и метнулся к нему, облапив Раскова ручищами:
— Вовка! Ху-у! Говорят: тебя Мякин свалил! А ты не робей! Подымись — и на Мякина рогом! Вечером я к тебе завалюсь с бутылью! Примем по стакану! А потом на Мякина, как два танка!
Володя еле вырвался из железных объятий подвыпившего Лобкова. Не хватало ему еще драки. «Ну да и Паша! — Расков был слегка озадачен. — С чего он так взялся меня защищать? Нравлюсь я, что ли, ему?»
Володе хотелось участия, но не такого напористо-грубого, как у Лобкова. Участия, от которого на душе становилось бы выше и чище и появился бы смысл продолжать свою жизнь, совершая в ней нужное дело.
Шел Володя, казалось бы, к дому приезжих, а вышел к детскому саду. Вышел и понял, что так ему было и надо. Здесь он услышит несколько самых значительных слов, и от них ему станет увереннее и легче.
Володя бывал уже тут, наверное, раза четыре. Стоял у заборчика возле кустов красной вербы и ждал, когда подойдет в белоснежном халатике маленькая Маруся, светло улыбнется ему, скажет парочку слов и тотчас же уйдет к своим малышам, от которых нельзя отлучаться дольше, чем на минуту.
И сейчас он стоял, прикасаясь коленями к веточкам вербы. Видел Марусю, как та ходила среди детворы. Долго стоял Володя. Должна бы заметить. Ага! Повернула к нему свою симпатичную кругленькую головку. Володя поднял ладонь — вот, мол, я, жду не дождусь, подойди же скорей! Но вместо Маруси к нему подбежала полненькая малышка. Остановила на нем искрящиеся глаза.
— Ты, дядя, какой?
— Я — свой, — улыбнулся Володя.
— А Мария Васильевна мне сказала, что ты посторонний.
Расков не поверил, однако в груди у него заныло, и он осторожно спросил!
— А еще Мария Васильевна что сказала?
— А еще велела тебе передать, что посторонним тут нечего делать.
Отпрянул Володя, словно хлестнули его по лицу. Пошел, машинально сжимая в руке шершавую веточку вербы.
— Через девочку-то зачем? — спросил, упрекая, точно шла Маруся с ним рядом и слышала все, что он ей говорил. — Неужели сама не могла? Получается так. Не могла. А может не захотела. Значит, тоже все обо мне узнала и поняла, что теперь я для нее — не перспективный…
Суббота и воскресенье. Эти два дня повернулись к Володе самой угрюмой своей стороной. Временами ему казалось, что он был выведен в незнакомую жизнь, где надо вести себя по-другому. Лицо его похудело и обстрожало, глаза и морщинка на лбу напряглись, и вообще он выглядел как-то настигнуто, будто его догоняли и вот догнали и скоро
