За ней искрит сам воздух, словно в ночи падает горящий снег. Я зачарованно смотрю на крупинки света, вьющиеся в квадрате границы, – они двигаются все быстрее, быстрее, завихряются и сбегаются в четкие тонкие линии. Из линий складывается рисунок. Хороший, точный. Объемный.
Нарисованный светом по темноте человек протягивает в мою сторону руку запрещающим жестом и говорит гулким, странно жужжащим голосом:
– Стой.
Я останавливаюсь. Нарисованный человек смотрит на меня и хмурится. Это мужчина. Довольно высокий, почти с Колума ростом. Длинные волосы собраны в хвост, густые брови почти срослись посередине. На щеках тень щетины, лицо усталое.
– Что ты делаешь здесь, Уна Навиген? – угрюмо спрашивает он и на миг становится похож на постаревшего Эрика.
Я отшатываюсь назад, на шаг, не больше, и беру себя в руки. Нет, я не убегу.
– Я ищу своего брата, Лмма Навигена, – отвечаю я нарисованному человеку, – и для этого хочу войти туда, откуда расходятся все линии.
– Входить для этого не нужно, – говорит он, – искать пропавших я тебя научу.
– А что будет, если я войду?
– Станешь, как я и многие другие, записью в памяти.
– Другие? – переспрашиваю я.
– Нас таких вот, – он на миг улыбается, поворачивая голову вправо-влево, – много. Но разговаривать с тобой, сколько бы ты ни приходила к этому порогу, буду я.
– Почему?
– Я один из твоих предков, Уна Навиген, – говорит он.
Я договорилась с внешними техниками, что буду работать с ними по два дня из десятидневки. Они не возражают, а я буду считать эти дни себе за выходные. Физика выматывает, когда в таких количествах, а больше всего выматывает то, что я не понимаю больше половины в переписках Ернина, добро бы он с коллегами обсуждал только свою работу.
– «Гвоздь», при удобном случае спроси у капитана, почему Ернин писал такой прорве адресатов одинаковые письма о том, какой способный, талантливый и – вообще не пойму, к чему это, – свободомыслящий ученик Ё Мун Гэн? И почему у Ё Мун Гэна опубликованы только две статьи о спирали, а дальше и все изучение и внедрение – сплошь Ернин?
– Может быть, вы поговорите об этом с историком, сержант Кульд? – уточняет голос корабля у меня в левом виске. – Если тот не знает каких-то подробностей, тогда побеспокоим капитана.
Разумно.
– А когда я могу его увидеть?
– Ближайшее совпадение ваших расписаний бодрствования произойдет примерно через три часа, но я бы рекомендовал дать офицеру Тихо еще полтора часа на гигиену и завтрак.
– Отлично, извести меня, как он будет готов.
Офицер Тихо – веселый румяный парень, сабра Убежища в третьем поколении. У меня-то только три из мам родились в Убежище, остальные, кроме Шуши, – корабельные дети. Тихо специализируется на последней истории Земли и не улегся спать, пока не пообщался с каждым, кто заявил на посадке, что ему есть что важного рассказать. Сколько это заняло? Шесть лет.
Мои вопросы ставят его в явное затруднение. То есть ответ-то он, похоже, знает, но не знает, с чего начать так, чтобы я хоть что-то поняла.
Я долго – поверьте, долго – слушаю и наконец пытаюсь подытожить:
– То есть Доллар жил в хорошей стране, а Ернин в не очень хорошей, скорее плохой. А Ё Мун Гэн убежал из очень плохой страны в ту, что не очень, но все же плохую, и там стал работать с Ерниным, но поскольку он был из очень плохой страны, а Ернин и сам был из плоховатой, то Доллар работать с Ё Мун Гэном не хотел и никому не разрешал?
– Примерно, – с облегчением выдыхает Тихо.
– Даже несмотря на то что Ё убежал из своей страны?
– Ну если бы он убежал сразу в хорошую страну, то было бы, наверное, иначе, – пожимает плечами Тихо.
– Но Ернин воспользовался всем влиянием, что у него было, и пропихнул модель Ё Мун Гэна до экспериментальной стадии в космосе, а там уже всем стало ясно, что хватит ерундой заниматься?
– Ну тоже… Но в целом да, Доллару хватило ума прекратить это на своем уровне. А результаты работы спирали были очевидны после первых же испытаний, так что холодновозки начали строить и поднимать немедленно, еще до того, как разведчики достигли Убежища. Солнцу оставалось, по расчетам, примерно шесть спокойных лет, и успеет ли Ернин со щитом, было неочевидно.
Меня продирает холод. Нет, бегство людей с Земли и так не самая веселая тема в школьном курсе истории, но осознавать, насколько мы все висели на соплях, мне не нравится. И я чрезвычайно рада, что не жила простой работягой там и тогда, когда от меня не зависело бы вообще ничего. Вне общей очереди пробить место в холодновозку нельзя было даже для детей, как мне рассказывали.
Сейчас я по крайней мере могу пасти вшей, чтобы «Гвоздь» продержался в рабочем состоянии подольше, или хотя бы поливать огурцы для поддержки команды, которая везет миллион эвакуированного народу в безопасное место. Тихо тем временем вытаскивает папку с моими рисунками и совершенно другим голосом, как будто извиняясь, сообщает, что не нашел в фотоархивах похожих построек – ни целых, ни руинированных.
Вот прям удивительно-то, а?
– А куда сам Ё Мун Гэн делся? – вдруг соображаю я. – Переписка с ним обрывается, последнее письмо от Ернина с кучей вопросов в архиве лежит, а ответа нет.
– Депортировали его, – вздыхает Тихо. – Как началась шумиха, откуда он родом, пришел запрос, верните-де наше имущество, его и выслали обратно.
– И что?
– И все, – жестко говорит Тихо.
Не нахожу что сказать. Закрываю глаза, чувствую вокруг себя – вокруг «Гвоздя» – плотные витки спирали, сплетенной из бесчисленных одномеров. Любопытно, что помешало Ернину притвориться, что идея принадлежит ему самому, и скрыть имя невезучего аспиранта? Или, наоборот, он надеялся, что прославленного и очень полезного ученого удастся выцарапать обратно?
Но, пожалуй, это уже не то, чем вообще мне стоит интересоваться. А с другой стороны, черт его знает, Ернина, что он имел в виду в своей программе побудки. Когда он умер, война была в самом разгаре, а до моего рождения еще оставалось пять лет, матери тогда и знакомы-то не были.
В генетике комбинаторного XX-ребенка никаких сюрпризов быть не должно. Если бы что и нашлось, то всё выяснили бы без меня. «Гвоздь» говорит, над моей генной картой насижено триста с лишним человеко-часов, и никаких выводов он не слышал. Теоретически, конечно, Шуши и Эвелин – медики и могли чего-нибудь накрутить… Но в любом случае Ернин к тому моменту давно умер!
Так. Голова у меня кипит, а выхода никакого и близко нет. Вопрос «зачем будить такого, как я» вроде бы совершенно не связан с вопросом «где, черт возьми, подъем на радужный мост», ведь программу Ернин оставил не на тот случай, если мост исчезнет, а вообще
