Читаем без скачивания ЗОЛОТАЯ ОСЛИЦА - Черникова Елена Вячеславовна

Сейчас, поглядывая на себя то в правое стекло, то в левое, Ли хотела было загрустить, что никак не может теперь, будучи плотной, живой и грубой, расположить глаза на оси симметрии - так, чтобы увидеть покачивание двух бездн. Но не загрустила, хотя ей до сих пор было трудно отвыкнуть от возможностей того мира, из которого она так рвалась в этот. Там она была одинока, свободна, могла направиться куда угодно во времени и пространстве, - но там царило безмолвие, она не общалась с другими, боялась их, отказывалась от них. Там была чудесная власть над собой, которую Ли не могла забыть и которая неосуществима здесь, но там не было никакой власти над чем-либо и кем-либо - кроме себя. Все ситуации т о й жизни Ли назывались одним словом - Ли. И потому до боли тянуло в ситуации земные, в которых осталось брошено и не доделано так много... Свобода оказалась непомерно тяжелой ношей. Вернулась. И вот, лежа в теплой воде и чуть подремывая, Ли увидела очень быстрый яркий сон.

Дом, в котором высокие потолки, широкие лестницы, на стенах в подъезде узорная плитка и лепнина на потолках в квартирах. Тот самый, куда Парадис привел Гедата, тот же дом, но уже умирающий. Умерший. Жильцы уехали, строители-бомбители раздолбали всё внутри, обнесли дом громадной дырчатой тряпочкой - реконструкция...

Ли подходит к подъезду, приподнимает тряпицу, отворяет старую скрипучую дверь и видит пустоту, украшенную очень самостоятельной лестницей. Пустота и лестница, которая идет вверх, к отворенной двери на третий этаж. Вокруг - густая тьма, ничегошеньки.

Ли усмехается: ничегошеньская тьма.

Поднимается на три ступеньки, спотыкается, вглядывается, протягивает руку - и вдруг нащупывает свою дочь. Она еще совсем маленькая. Пушистая, дотошная, ласковая, всё спрашивает: "Той-то?" В переводе - "что это?" Дочь сидит на ступеньке и тихонько зовет Ли. Лестница холодная, и Ли поначалу вздрагивает от мысли о маленькой, теплой, не умеющей ходить девочке - на ледяном ветру брошенной лестницы, во тьме. "Что ты тут делаешь?" - вскрикивает Ли и протягивает руки - взять ребенка.

Но девочка вдруг сама встает и начинает карабкаться по холодным мраморным ступенькам: "Пойдем, мама, туда!.." - и указывает вверх. Ли покорно сопровождает стихийно растущего и с каждой ступенькой взрослеющего ребенка. В вышине, на пороге одинокой двери, чуть светлеет последняя ступенька, лучи от нее медленно поднимаются и веерно растут, нежным огнем охватывая недавний мрак. Дверь открывается - и выходит фигурант с огромной рыжей собакой без шерсти. Лысая собака - вся в драпри толстых кожных террасок. Они дефилируют мимо Ли, собачья шкура колышется, а дочка бесстрашно треплет громадную зверюгу по мягким вялым ушам, приподнявшись на цыпочки.

- Что ты делаешь! - пугается Ли.

- Она не страшная, - поясняет ребенок. - Вот сейчас что будет...

Собака с фигурантом уходят вниз, Ли с дочерью переступают порог - и видят продолжение лестницы. И еще дверь. Светло. Здесь уже нет заброшенности и холода. Ощущение громадной жилой комнаты, хотя и не видно стен. Есть непонятные, но приятные звуки, напоминающие настройку оркестра, но какого-то очень мягкого и далекого. Ли хочет взять дочь за руку, но та вежливо отстраняется и говорит с легким укором:

- Еще чуть-чуть подожди, смотри туда, вверх...

Дверь открывается, видно продолжение лестницы, а там, в недоступной вышине, еще дверь, и еще лестница - и не видно конца, а только свет всё ярче, лестница теплее. Дочь подросла почти до локтя Ли. Звуки приблизились. Невидимые стены сначала стали ощутимыми, а потом окрасились в нежно-огненный цвет. Очередная дверь - при приближении Ли - отворилась как-то очень по-домашнему, без мистерийной торжественности - и навстречу вышел мальчик-подросток с ушастым животным на руках.

- Да это ж настоящий осленок! - обрадовалась Ли и подошла к мальчику.

Идти было-то три шага, но когда она приблизилась к цели, у осленка успели заметно подрасти уши, круглые глаза осмысленно разглядывали встревоженную незнакомку, а копытца вытянулись и окрепли - на всякий случай.

Мальчик опустил осленка на пол. Ли с дочерью присели рядом и погладили насторожившееся животное. "Господи, как же я тебя, оказывается, люблю!" - подумала Ли, целуя осленка между ушами, в теплый серый шелк.

Осленок рос и рос. Он даже чуть обогнал дочь Ли. Девушка взялась за его уши и посмотрела на мать: можно покататься?

- Ни в коем случае, - сказала Ли. - Это мой осленок.

- Но ведь дом - наш? - удивилась дочь.

- Дом - наш, осленок - мой. И эта лестница еще не кончилась. Хочешь - иди дальше.

Девушка отпустила уши осленка и медленно пошла по лестнице вверх. Очень скоро шаги ее стихли. Подросток поклонился и ушел вниз.

Ли осталась сидеть на полу наедине с осленком, положила голову на его спинку и принялась рассказывать ему на ухо тихие байки, которых никто не мог расслышать, только осленок. А он то улыбнется в ответ, то ушами покачает. А потом он сказал ей, что любит её, но очень опасается отдавать людям.

- Я очень хотела вернуться, - оправдывается Ли. Трогает передние копытца: - Давай покатаемся!

Осленок подставляет ей спинку, Ли садится боком - и вот они уже бредут лесами, лугами, облаками, и бессмертный алмазный звон вокруг, и брызги водопадов окутывают её плечи, она кричит от немыслимого восторга и свободы, настоящей свободы, потому что теперь они вдвоем идут сквозь нежный ветер, сквозь пропасти навстречу векам!..

А потом осленок остановился и сказал ей, что разрешает вернуться. Ли не оправдывалась. На прощанье они еще немного поговорили. Он ушел. Она повернулась и побрела назад, бормоча под нос что-то бессмысленно-счастливое...

Когда она замолчала и огляделась - всё вокруг было золотое. Лестница, стены, пол, свет, ослёнок, облака над дырявой крышей... Ночная тьма, окружавшая старый разбитый дом, тоже была ослепительно золотой и тихой. Из глаз Ли хлынули слезы.

                                                              ***

Алфавит: У

Она открыла глаза и встала. Сполоснула ванну, вытерлась и пошла в спальню, напевая "Попутную" Глинки.

Утром позвонил Т с потрясающими рассказами о вчерашнем: как он чинил машину, а она тут же ломалась, чинит - ломается, и так полночи. Потом - истерика с ключами, произвольно кочевавшими по карманам и окончательно утраченными под утро. Выходка дочери Т, вроде бы позвонившей с просьбой срочно приехать - и очень удивившейся, когда он всё-таки

позвонил в ее дверь. Дескать, я очень рада, но что случилось, папа...

- Это всё невероятно! - в волнении говорил Т.

- Конечно, дорогой, - согласилась Ли, - очень странные вещи бывают. Когда мы встретимся? - Ли вспомнила про вечеринку с друзьями Т.

- Я бы и сейчас с удовольствием вернулся домой, - сказал Т, - но надо заехать на работу - не случилось ли и там чего...

- Конечно, - согласилась Ли, точно знающая, что уж где-где, а на работе у Т ничего не случилось. - Я буду готова к пяти.

- Годится. Я тебя люблю.

- Да, годится.

Положив трубку, она подошла к балкону, откинула портьеры и открыла все дверцы. Белый морозный порыв накинулся на нее, стиснул в мелкоигольчатых объятиях. Ли счастливо рассмеялась. "Ветер принес издалёка..." - подумала она.

                                                           ***

Алфавит: У, Ф, Х, Ц...

Вечеринка, на которую она и Т явились в тот день, оказалась многолюднейшим юбилеем известного поэта У, недавно объявленного главным поэтом страны.

В громадной двадцатипятикомнатной квартире пахло свежей восточной зеленью, в тонких венецианских бокалах плескалось настоящее французское шампанское, дамы блистали изысканными туалетами, кавалеры прогуливались независимыми походками, столы ломились от яств первейшей свежести.

В середину каждого стола официанты поставили по хорошему золотому блюду с незабываемыми композициями: там печеный белоснежный поросенок, окруженный малюсенькими скульптурами поросят из овощей; здесь хитромордый осетр, обложенный, как Соломон наложницами, русалочками из тигровых креветок; а вот и небольшая серебристая акула с отрядом марципановых прилипал по кругу и розоватой чесночного терпкого аромата ножкой в хрустальном башмачке, кокетливо выглядывающей из начищенных фарфоровых зубов рыбки...

На фруктовом столе царил циклопический глобус-арбуз со срезанным верхним полюсом, а в чреве гиганта колыхался крюшон с кусочками пятнадцати заморских плодов и ягод. Число "пятнадцать" сообщалось каждому - негромко, приватно, его все быстро усвоили и стали было задавать вопросы, дескать, почему именно пятнадцать и какой в этом таинственный смысл. В ответ был тихо запущен слух об экзотичной антикварной ностальгии юбиляра - по СССР, выразившейся в столь элегантном кулинарном жесте.