– А о чем? – напряглась я.
– О этом твоем Борисе. Ты изведешься. Может, позвонишь ему?
– Позвонить? – усомнилась я. – Он же не поверит ни одному моему слову.
– А если ты уедешь, не сделав этого, то будешь потом жалеть всю жизнь, – хмыкнула Лера и развернула корму в сторону звукооператорской. У нее тоже была весна и тоже вдруг неожиданно для всех нас началась любовь с вечно смурным звукооператором. Оказалось, что он умеет улыбаться.
– Спасибо, – кивнула я ей, и принялась трясти хвостом, глядя на мобильный телефон. О чем же я ему скажу? Прости меня? Так я ведь вроде ни в чем не виновата. Пойми меня? Но понять это невозможно.
– Я тебя люблю! – решила сказать я и, сделав решительное усилие воли, набрала Борисов номер. Номер погудел-погудел и сказал мне, что абонент не отвечает. Если бы он сказал, что абонент временно недоступен, я бы пережила. Перезвонила бы позже. А так получилось, что он (абонент хренов) просто не взял трубку. Не счел нужным. Я решила, что в любом случае я сделала столь трудный шаг навстречу и теперь его очередь.
– Все равно ведь на экране высветился пропущенный вызов. И он точно знает, что я звонила. Будет дураком, если не перезвонит.
– Конечно, – флегматично согласился Гоша. – Ты полоскалась в ванне постороннего мужчины, а он будет дураком.
– Молчи, а то я выпрыгну из окна, – пригрозила я. И принялась набирать Борисов номер снова. Раза четыре никто не подошел. Потом трубка стала недоступна.
– Выключил, мерзавец, – прошипела я и принялась маниакально жать на кнопки. В десять вечера Борис усталым голосом поинтересовался, что же мне все-таки нужно.
– Забыла у меня что-нибудь? Я занесу тебе в офис, – едко сказал он, показывая, что не желает никаких объяснений. Но я-то их очень даже желала.
– Я понимаю, что ты думаешь. Но ты не прав.
– Это не важно. Ты меня обманула, – ощетинился он.
– Нет. Хоть в это и трудно поверить.
– Это мне трудно было поверить, что всего через час после последнего нашего поцелуя ты оказалась с другим, – рявкнул Борис и бросил трубку. Я набрала номер снова, но Борис стойко демонстрировал свою ненависть ко всем женщинам в целом и ко мне в частности. Он трубку не брал. Я решила зайти с тыла и стала слать СМС-ки. «Он просто друг». «Я снимаю с ним квартиру». «Я даже платила за нее деньги». «Я люблю тебя и только тебя», писала я, пока не стерла подушки на пальцах. Мне казалось, что ему должно было стать интересно, что же я за историю расскажу. «Мне неинтересно», ответил он, когда я уже почти перестала ждать ответа. «Думаешь, что раз ты платила ему деньги, мне от этого легче?», послал он где-то под утро и умолк окончательно. Я бегала по комнате как тигрица на замке, а утром вместо собственного офиса сразу же полетела к его дверям. Мне думалось, что раз он слал мне какие-то фразы под утро, не спал и считал нужным ругаться, то нам еще есть, о чем говорить.
– Его нет! – отрезала его тоненькая секретарша, высверливая на мне дыры взглядом.
– А где он? – раболепно поинтересовалась я.
– В командировке, – радостно сообщила она. – Будет не раньше осени. По всем вопросам обращаться к его заму. А вам лично могу сказать, дорогуша, что его, скорее всего, не будет и осенью. Можете не ходить и не мучить честных людей.
– Кто вам позволил так со мной говорить! – воскликнула я и попыталась проскочить в Борисов кабинет мимо этой гарпии. Он не может вот так просто взять и изжить меня окончательно и бесповоротно. Хотя бы потому, что он не найдет такой, как я. Не найдет никогда. Подумаешь, маленькая накладочка! Застал меня в непонятной ванне.
– Можете хоть засады устраивать, его тут нет, – довольно взирала на меня секретарша. Кабинет был пуст. Я вышла за дверь и попыталась как-то привести себя в чувство. Что я могу еще сделать? Если человек даже теоретически не хочет мне верить, то что тут изменишь? Паранойя – это навсегда. Я как в тумане добралась до своей берлоги и попросила Гошку налить мне чего-то по-настоящему крепкого и бронебойного.
– Не поможет, – со знанием дела сообщил он.
– Поможет, – возразила я. Но была неправа. Состояние подавленности явно превысило градус крепости спирта. Мы пили коньяк. Мы пили его весь вечер и даже часть следующего утра. Но я никак не могла опьянеть до бесчувственного состояния. Мне даже становилось хуже.
– Что ж с тобой делать? – растерянно взирал на мое моральное падение Славик.
– Ее надо срочно эвакуировать, – кивнул Гошка.
– А что программа? Когда начало съемок? Там и погорюем, – алчно посмотрел на меня Славик.
– Через пару недель полетим готовить съемочные площади, – с готовностью уточнил Гошка.
– Поняла? Через две недели! – свысока посмотрел на меня Славик. Это был взгляд победителя. Я вяло кивнула. Конечно, при этих условиях я бегом побегу в любую Тмутаракань.
Тмутаракань располагалась в Центральной части Африки. Уже одно это само по себе должно было наполнить мое сердце смирением и приятием мира, потому что иначе возникало ощущение страха оттого, что можно застрять навсегда в этом затерянном крае, где отовсюду на тебя смотрят белки глаз на чернокожем фоне лиц. Я вовсе не расистка, нет, но мое простенькое московское и околомосковское сознание отказывалось понимать такую отличающуюся ото всех привычных картины мировую окраску человечества. Тем более в таких количествах. Я потерялась среди этих прекрасно накачанных, ярких, шумных людей, для которых моя белая кожа была дикой новинкой, экзотикой.
– Рушша? Рушша? Мосва? – с интересом вступал со мной в диалог приставленный к нашей группе гид. Он присоединился к нам в аэропорту и полюбил нас всей душой за нашу готовность давать щедрые чаевые и пить с ним на брудершафт еще в холле маленькой гостиницы города Банги, столицы центральноафриканской республики. Гостиница оказалась вполне чистенькой двухэтажной секцией среди кучи аналогичных рыженьких мазанок, выстроенных в нубийском стиле. Было жарко, отчего голова переставала выдавать членораздельные мысли, а тело каждой своей клеточкой кричало – покажите, где здесь выход? Где дверь в Москву?
– Ага. Рушша, – устало отвечала я, а многие другие члены группы вообще отказывались поддерживать членораздельную речь. И это имело под собой веские причины, ибо никак нельзя было сказать, что полет мы перенесли легко. Когда это у нас, у русских телевизионщиков что-то бывает легко? Хотя главные фигуры на ринге себя виноватыми не считали. Потому что все равно ничего не соображали. А как все хорошо начиналось. В самолете наш русский коллектив вел себя в соответствии с требованиями безопасности и с максимальной скоростью привел себя в состояние анабиоза. Видимо, чтобы не мешать пилоту вести самолет. Правда, своим поведением некоторые добились несколько обратного эффекта, поэтому их полет прошел довольно громко. Все бы ничего, ну текила и текила. Ну абсент и абсент. Подумаешь, эка невидаль. К сожалению, оказалось, что не мы одни летели в Центральную Африку. Свои бы всё поняли, но среди тридцати человек нашей съемочной бригады попадались отдельные жалкие группки туристов и туристок, летящих в эту дикую местность за острыми впечатлениями в виде пятизвездочных отелей и гамаков под пальмами. Им наше прощание с Родиной не нравилось.
