зачесались, зажглись, но я, почёсывая их, как ни в чём не бывало подошёл к маме и сказал:
— Мам, у меня крапивница началась. Самая настоящая. Вот — на щеках, на руке и на ноге.
— Спасибо. Порадовал. Ну-ка покажись… Боже мой! Действительно! — сказала мама. — Ты что-нибудь ел, когда разгуливал по горам?
— Ни крошки! Ни травинки!
— Отчего же это вдруг? Просто какое-то проклятие, а не отпуск! В горле у тебя першит?
— Мне кажется, весь диатез от ковра в нашей комнате, — объяснил я. На этом большом, во весь пол, старом ковре стояла ночью моя раскладушка. — Он как-то сладко-сладко пахнет, и меня подташнивало. И в горле першит немного.
— Пожалуйста, говори потише. Я же не могу просить Анфису Николаевну вынести из дома ковёр! Вдруг его тоже украдут.
— Правильно, — сказал я. — Ничего. Как-нибудь привыкну… пересплю. Главное, не беспокойся. Завтра всё пройдёт.
— Ну уж нет! У меня нет времени возиться с твоей крапивницей. Я сейчас схожу в аптеку за хлористым кальцием, а спать ты будешь на улице. Надеюсь, тебя не унесут вместе с раскладушкой. А если унесут, то я два дня отдохну. Может, ты струсил?
— Почему же? Могу ночевать и на улице, — скрывая радость и отчаянно почёсываясь обеими руками, сказал я. — Буду опять на звёзды смотреть…
Противней всего было пить самую горькую на земле жидкость — хлористый кальций, но, когда мама принесла бутылку из аптеки, я выпил и даже попросил добавки.
— Хватит, — сказала мама. А если бы я отмахивался и плевался, она обязательно заставила бы меня выпить лишнюю ложку.
Постепенно щёки, руки и ноги перестали чесаться. Я немного почитал сказки Пушкина, которые захватил с собой в Крым. Потом мы посмотрели по телевизору фильм про войну, поужинали, гулять никуда не пошли, и я улёгся на улице.
Я несколько раз засыпал, просыпался, ворочался с боку на бок, потому что руки и ноги ещё немного жгло, снова засыпал, а ребята всё не шли и не шли. Я уж думал, что они меня обманули… Но тут тоненько пискнули железные петли калитки, и послышались осторожные шаги. Ночь была так темна, что я не мог увидеть Веру, пока она не подошла совсем близко. Кышу я шепнул, чтобы помолчал.
Лежал я одетый и даже в сандалиях. Я тихонько, чтобы не скрипели пружины, встал с раскладушки, а Вера легла, и я её укрыл с головой одеялом. В этот момент мама сонным голосом спросила из комнаты:
— Алёшенька, очень зудит крапивница?
— Совсем прошло… Спи, мамочка, — сказал я, и что-то дрогнуло во мне от любви и жалости к маме. Но отступать уже было поздно. Я, глотая слезы, поклялся ей про себя, что вернусь… что я постараюсь вернуться здоровым и невредимым.
Глава 50
Выйдя из калитки, я увидел под фонарём вместе с Севой и Симкой взрослого. Он сказал мне, как его зовут:
— Сергей Иваныч.
— А мы Алёша и Кыш, — сказал я и сразу догадался, что Сергей Иванович — отец близнецов. В руке у него я не заметил ни верёвок для скручивания рук, ни оружия. У Севы на груди был аппарат со вспышкой, а Симка нёс большой цилиндрический фонарик.
По улицам ещё гуляли «дикари», а в парке никого не было.
К прудам мы вышли незнакомой мне дорогой, и Сергей Иванович расставил всех по местам. Я, конечно, оказался дальше всех от пруда.
— Всё. Больше ни звука. Как только я скажу: «Старик, ты в ауте!» — направляйте на них фонари, а ты, Сева, щёлкай. Ты, Сима, будь около лебедей, чтобы им не успели свернуть шеи… По местам.
Меня с Кышем положили на газоне за подстриженными лавровыми кустами и велели, в случае чего, чтобы Кыш подал голос. От кустов пахло тепло и пряно. Слева, неподалёку от меня, серела дорожка. Над ней горел тусклый фонарик и освещал зелёную скамейку. Было очень тихо. Только где-то журчал ручеёк, ровно дышало море, и иногда в своём домике встряхивали крыльями лебеди… Время тянулось медленно. Ко мне два раза неслышно подходил Сергей Иванович и спрашивал:
— Ты ничего не напутал?
— Что вы! Ни слова! — шёпотом отвечал я.
Чтобы не задремать, я чесался и смотрел на тусклый фонарик. И когда вдруг, услышав медленные шаги, постукивание палки и тихое поскрипывание камешков на дорожке, увидел не браконьеров, а… Пушкина… — да! да! Александра Сергеевича, живого Пушкина, с бакенбардами, с кудрями, выбивающимися из-под шляпы, как на портрете в книге сказок, с тяжёлой палкой в руках — то я подумал, что сплю и что всё это мне снится…
Но Пушкин, слегка наклонив голову, задумчиво шёл по дорожке. Шёл очень медленно, потом остановился, словно вспоминая что-то, потёр кулаком подбородок и улыбнулся.
Я ущипнул себя: мне стало больно. Я погладил Кыша: он лизнул меня в щёку.
«Значит, я не сплю, — подумал я, — и Пушкина вижу на самом деле. Это он! А у нас, как назло, засада!»
Раздумывать в такой момент было некогда. Я приказал Кышу лежать, а сам по траве по-пластунски пополз навстречу Пушкину. Он сел на скамейку под фонарём, поставил палку между ног, вынул блокнот и что-то записал в нём.
Я приподнялся над кустами, сложил ладони рупором и громким шёпотом позвал:
— Александр Сергеич!.. — Он не услышал. Я повторил ещё раз: — Александр Сер-ге-е-вич! — Пушкин вскинул голову, прищурил глаза и посмотрел в мою сторону. Заикаясь от волнения, я зашептал: — Александр Сергеич!.. И-и-идите сю-сю-да!.. Бы-бы-стрей!.. То-только тихо!!
Пушкин на цыпочках подошёл к кустам и наклонился ко мне. Я на секунду онемел и ошарашенно смотрел на его смуглое лицо и удивлённые голубые глаза. Потом всё так же шёпотом сказал:
— Добрый вечер… вернее, добрая ночь!
— Здравствуйте, милостивый государь, — сказал Пушкин. — Что с вами?.. Ведь вы дрожите! Вам холодно? Вас кто-нибудь обидел?
— Нет-нет… Я вам всё объясню… Идите сюда!.. — Пушкин через проход в кустах перешёл ко мне на газон. — Пожалуйста, тише… Они могут услышать…
Пушкин прилёг на бок рядом со мной и спросил:
— Кто это «они»?
Я не знал, что сказать, потому что из-за браконьеров мне было стыдно, как никогда в жизни. Вместо того чтобы устроить Пушкину торжественную встречу и показать ему Всесоюзную здравницу Крым с домами отдыха для всего народа, мы лежали в засаде. Но врать Пушкину я тоже не мог. Я глубоко вздохнул и ответил:
— Одного из них зовут Старик, а другого — Жека… Они уроды в нашей семье… понимаете?
