Джо Бена, который сидел на носу и предупреждал о плывших навстречу случайных бревнах. «Бревно. Налево. О'кей». Убаюканный движением, качкой… певучим шипением воды, скользящей под алюминиевым днищем неподвижной лодки, я согрелся, и меня начало клонить в сон.
(Всю дорогу вверх по реке я сидел как на ножах — ни малейшего представления, как с ним говорить и о чем. По-моему, единственное, что я сказал за все это время, — «какое прекрасное утро»…)
Этот рассвет напоминал мне какое-то мерзкое вещество, постепенно заполнявшее все пространство, за исключением гор и деревьев, которые продолжали зиять черными дырами. Грязный глянец покрыл воду. Бензиновая пленка — стоит чиркнуть спичкой и шарахнет так, что до самого горизонта понесется огненная река.
(Знаешь, трудно говорить с человеком, которого давно не видел, но и молчать с ним нелегко. Особенно трудно, когда у тебя есть много чего ему сказать и ты не имеешь ни малейшего представления, как это сделать.)
Покачиваясь, мы двигались вперед, минуя призрачные сваи, проплывавшие в дымке. За миткалевыми деревьями в окнах домов мелькали керосиновые лампы, создавая впечатление театральной декорации, на страже которой стояли фантомы собак. Мимо мускусных крыс, оставлявших за собой серебристые пузырьки, когда они ныряли, унося что-то в свои подземные норы. Мимо испуганных птиц, взлетевших разбрызгивая воду.
(И я действительно жутко обрадовался, когда мы причалили и взяли Энди, потому что от присутствия нового человека атмосфера заметно разрядилась и мне уже не надо было мучиться и думать, о чем с ним говорить.)
Причалив к рискованно качающемуся пирсу, который нависал над рекой, как продолжение тропинки, выходившей из зарослей берега, мы приобрели еще одного пассажира — сутулого увальня с опущенными глазами и уголками рта, раза в два больше и почти раза в два младше меня. Пока Хэнк не познакомил нас, он топтался в лодке так, что чуть не перевернул ее. «Вот тут — садись, Энди. Это твой двоюродный брат Леланд Стэнфорд. Да садись же, черт побери…» Он был как медведь, пораженный всеми традиционными бедами юности, — прыщи, адамово яблоко и такая всепоглощающая робость, что при любом моем случайном взгляде с ним начиналась чуть ли не агония. Он сел, вжавшись между двумя остриями собственных коленок, шурша бумажным коричневым мешком, в котором как минимум находилась индейка, а то и две. Я был так тронут его смущением, что рискнул спросить: «Я так понял, Энди, что ты один из членов предприятия Стамперов?»
И на удивление, Энди тут же расслабился. «Еще бы! — радостно воскликнул он. — Само собой». Он настолько успокоился, что тут же заснул на брезенте.
Через несколько минут мы снова остановились, чтобы взять еще одного пассажира — мужчину лет сорока в традиционной каскетке лесорубов и двух грязных комбинезонах. «Один из наших соседей, — объяснил Хэнк, пока мы подплывали. — Зовут Лес Гиббонс. Пильщик в „Ваконда Пасифик“, из-за забастовки остался без работы… Как дела, Лес?»
Лес был старше, грязнее, волосатее и чуть ниже нашего первого пассажира, но он был настолько же говорлив, насколько Энди молчалив. Он молотил языком не переставая, пережевывая жвачку и поддерживая диалог такого местного колорита, что было трудно отделаться от впечатления, что это не персонаж из романов Эрскина Колдуэлла, а реальный человек, который произносит естественный для себя текст.
— Ни к черту, Хэнк, — отвечает Лес. — Ни к черту. Да ну к бесу, и я, и баба, и дети сожрали последнюю гнилую фасолину и обглодали последнюю кость от солонины — не знаю, чего они ждут. Если эти умники не поторопятся, мы просто протянем ноги.
Хэнк с явной симпатией качает головой:
— Я думаю, сейчас всем приходится туго, Лес. — Но не так херово. — Лес перегибается через борт, чтобы сплюнуть табачную жвачку. — Но если ты думаешь — я сдался, так напрасно. Фига. Поеду сегодня в город — говорят, там нанимают на дорожные работы. Копать. Что ж… — он философски пожимает плечами, — нищие не выбирают, так я, например, думаю. А вы, ребята, вы, я полагаю, вовсю сейчас загребаете, а? А? Очень рад. Разъедыть твою мать, очень приятно. Вы, Стамперы, хорошие ребята. Правда, рад за вас. Но как я ненавижу эти дорожные работы! Вот те крест. Никогда не работал лопатой, а, Хэнк? Ну я тебе доложу, это не для белого человека…
Лодка достигла противоположного берега, и, плюнув прямо на сиденье, наш пассажир встал и картинно высадился.
— Оченно вам благодарен, ребята. — Он кивнул мне. — Приятно было познакомиться, молодой человек. Спасибочки. Мне бы не хотелось затруднять вас, парни, но пока я не забрал свой ялик у Тедди…
Хэнк делает великодушный жест:
— О чем ты говоришь, Лес!
— Все равно, Хэнк. — Его рука извлекает бумажник, который, как мы все понимаем, он не собирается открывать. — Не люблю быть в долгу. Так что позволь…
— Перестань ты, Лес. Всегда рад помочь. Они обмениваются улыбками: Хэнк — широкой и искренней, у Леса лицо кривится, как разбитая глиняная тарелка, — после чего, бормоча благодарности, оборванный и смиренный — сама нищета, — он ковыляет к дороге, где залезает в новенький «форд».
— Хэнк, подожди минутку! — кричит он. — Утра-то все холоднее, и, бывает, эта старая развалина плохо заводится.
Хэнк весело кивает, а Джо Бен принимается поносить Леса на чем свет стоит себе под нос. «Старая ты перечница, мы-то что можем? К лодке, что ли, твою машину привязать?» Хэнк посмеивается. Лодка покачивается у берега, пока Лесу не удается добиться от своей машины реакции; и тогда мы снова отправляемся в путь. Уже прилично рассвело, и мне видно, как кривится лицо Джо Бена, — вероятно, он хмурится.
— Я как-нибудь проберусь сюда ночью и скачу его машину в реку.
— Лес хороший парень, Джо, и мы, уж точно, не желаем никакого зла из-за того…
— Лестер Гиббонс подлец и всегда им был! Не помнишь, как он бросил жену и слинял на целый сезон, собирать картошку в Уотервилле? Его следует ощипать и бросить в кипящую смолу…
Хэнк подмигивает мне:
— Как, Малыш, ты считаешь, это по-христиански? Джоби, что ты так набросился на бедного Леса, совсем на тебя не похоже! Что он тебе сделал?
— Что он мне сделал?! Да он перережет тебе горло при первом же удобном случае, и ты сам прекрасно это знаешь. Знаешь, Хэнк, мне иногда кажется, что ты слепой. Да любому же видно, что он замышляет. А ты только веселишься — с тебя как с гуся вода.
— Джо всегда был сводником, Ли. Мне
