Тем не менее, я обнаружил, что она не только хорошо информирована об остальном мире, но и грамотна — довольно необычно в стране с единственной школой и где с женщинами обычно обращаются как с рабочей скотиной. Она весело болтала, пока мы двигались вперед по горным склонам, скрашивая крутые подъем своим приподнятым настроением, даже ранец казался легче. Но самое большое удивление ждало меня еще впереди. Мы говорили по-сербски, но в какой-то момент, не вспомнив правильное выражение, я использовал венско— французскую смесь — «das ist mir tout égal» [57] или что-то вроде. И тут как будто щелкнул выключатель. Ее глаза загорелись от восторга.
— Ah m’sieur, donc vous parlez français? Mais quel plaisir! [58]
За этим последовал поток превосходного утонченного французского, в котором я не уловил ни намека на акцент. Я пытался угнаться за ней, но мой французский официальной морской дипломатии с накрахмаленным воротничком был весьма корявым и отдавал школьным классом и официальными приемами на борту военного корабля. Она же не только говорила свободно, но также была знакома и с классической французской литературой (автоматически предполагая, что и я ее читал), музыкой и живописью, и даже с писателями вроде Франсуа Мориака и Анатоля Франса, которые в те дни считались слишком авангардными, а потому не входили в кругозор лейтенанта австрийского флота. Наконец мне удалось задать вопрос:
— Но господарица, скажите, как вам удалось научиться так превосходно говорить по-французски?
— О, я провела два года в лицее для благородных девиц в Цетине. Уфф! До чего ж я его ненавидела! Приходилось носить дурацкие длинные платья, шляпку и белые перчатки, и плеваться сквозь зубы запрещалось. Но там, по крайней мере, я выучила французский, немецкий и русский.
— И почему вы покинули лицей?
— Сбежала.
— И как же вы продолжили изучение французского?
— Учительница сбежала вместе со мной. Мадемуазель Ланнет из Тура. Она тоже ненавидела лицей, так что переехала жить с моим кланом. Она носила мужскую одежду, а через некоторое время научилась стрелять и обращаться с ножом, как любой черногорец. Ее убили в стычке с Драганичами. Но думаю, что Франция — это самая прекрасная в мире страна, а Париж — благороднейший из городов. Мадемуазель Ланнет говорила, что он даже больше Цетине. В моей стране тоже много поэтов и философов, а в бою никто не сравнится с нами храбростью, но боюсь, что мой народ слабо развит этически и отстал в искусстве быть цивилизованным, — она на мгновение замолчала, задумавшись, стоит ли мне доверять. Затем продолжила, — лейтенант Радич, я скажу вам, поскольку считаю другом и гостем семьи. Я давно лелею в сердце мечту, что когда-нибудь, когда я стану старше и četa с Драганичами будет закончена, я поеду во Францию, чтобы учиться в Париже, а потом вернусь сюда и посвящу свою жизнь тому, чтобы поднять философский и культурный уровень моего народа. И теперь, конечно же, у меня получится! Драганич мертв, и кровный долг моему отцу погашен. Вот почему эти два дня я щебечу и пою как жаворонок, ведь я так счастлива. Вот, — она покопалась под блузой, — я хочу показать вам кое-что, что не показывала никому. — Она нащупала и выудила скомканный и изжеванный листок бумаги, мокрый от пота, и протянула его мне. Это оказалась сложенная карта: Carte de la Ville de Paris et ses Environs, Editions Hachette, 1906 [59]. — Вот, — продолжила она. — Я уже два года ношу ее у сердца, потому что знаю: однажды я туда отправлюсь. Теперь я знаю каждую улицу на память. Скажите, дорогой лейтенант, вы там бывали?
— Случилось так, что бывал: два дня в 1907 году, на пути в Лондон, где полгода прослужил при королевском флоте.
Она взглянула на меня, как на священную реликвию.
— О, лейтенант, как чудесно! Все художники действительно живут на Монмартре? Мечтаю встретиться со всеми. Скажите, вы говорили там с Равелем? [60] Когда-нибудь я туда поеду, я в этом уверена.
Миновал полдень. Мы поднялись выше уровня лесов и теперь пересекали сухую известняковую осыпь с валунами и карстовыми впадинами. Пока мы спускались в тенистую долину, тепло отражалось от бледно-серых камней. Вдруг мой взгляд привлекло нечто в стороне от дороге. Это был человеческий череп, лежащий словно выброшенный молочный бидон, пустые глазницы уныло уставились на нас. Потом показался еще один, затем ребра и почти целый скелет. Вскоре вся поверхность вокруг оказалась усеяна костями и ржавым оружием, а также истлевшими фрагментами военного обмундирования.
И повсюду между камнями валялись тысячи латунных гильз. У дороги лежала развалившаяся деревянная телега, ее тянули два вола-скелета, навечно запряженные вместе самой смертью. Что бы здесь ни произошло, это явно случилось много лет назад, судя по обрывкам выцветшей ткани, по-прежнему развевающейся над грудой костей в расселине.
— А это чьи останки? — поинтересовался я у господарицы, хотя она, похоже, не считала кости достойными упоминания.
— Ах, эти? Это Крагуево поле, о котором пел гусляр. Много лет назад мой отец разбил здесь турецкую армию.
— Здесь лежат и кости вашего отца?
— Боже, нет, конечно, — вспыхнула она. — Как такое могло взбрести вам в голову! Нет, мы забрали своих погибших и отвезли их в долину для захоронения. Но турок оставили грифам и лисицам.
— А люди вашего отца захватили много пленных?
— Только одного — бея Нови-Пазара собственной персоной. Остальных предали мечу. Но его забрали с собой, чтобы он заплатил за свои злодеяния.
— И как с ним поступили?
— Как поступили? Его жестокость была притчей во языцех даже среди турок. За год до того его люди захватили моего двоюродного дедушку Милана. Его повесили на рыночной площади в Колашине, продев крюк через ребра. Он умер только через три дня, но говорят, встретил смерть как воин, до самого конца проклиная бея и его приспешников. А люди моего отца заманили в засаду турецкую колонну на перевале Тара и перебили всех, кроме одного. Этого человека отправили обратно в Нови-Пазар с приколоченным к голове письмом к бею. Тогда бей напал на Моначко во время крещенской ярмарки, убил тысячи людей и взял в плен двоюродного дедушку Душана, его жену и дочерей. Женщин насадили на пики у крепостных стен Нови-Пазара. Душана заставили смотреть и подготовили жаровню и металлические клещи, чтобы его ослепить — агония родных должна была стать последним, что он увидит. Но он оказался более ловким. Он выделялся недюжинной силой даже среди черногорцев и вырвал свои цепи из стены, размозжил ими голову палачу и спрыгнул со стены на камни текущей внизу реки. Да, он погиб как воин, — улыбнулась она.
