злобы смотрим, а войну 1812 года смутно поминаем. До сих пор они считают, что победили при Бородине, а мы — что это наша победа.
А уж войны в Европе при Одоакре…
Как с той Отечественной: спроси — когда закончилась? Почти никто не скажет. Вроде где-то в декабре. Может, один Радзинский и знает. А началась — всякий (я, например) твердо помнит: 29 июня. Точно-точно.
Двадцать девятого. Только надо вспомнить, кто с кем воевал.
Извините, если кого обидел.
20 июня 2006
История про разговоры (СCLXVIII)
— Слушайте, а Армалинский точно умер? Я серьёзно спрашиваю. А то разные слухи ходят.
— Ну, он сперва объявил, что умер, а потом — что воскрес. И очень радовался этой удачной шутке. Статус его после всего этого определить я затрудняюсь. Заложный беспокойник, я бы так сказал.
— А то я написал в одном месте"…, похожие на подмётные письма покойного Армалинского" — и теперь мне стыдно.
— Пусть ему самому стыдно будет/
Извините, если кого обидел.
20 июня 2006
История про разговоры (СCLXIX)
— Прикупил опят.
— Ты изменил моховикам?! Нет тебе прощения от диаспоры.
— Да ты кто такой? Кто ты такой? Ты ещё будешь вмешиваться в мои отношения с груздями, да? Сеять рознь между груздями чёрными и белыми груздями? Да?
— Как это — кто такой? Значит, я тебе больше никто?! А как же литературный кружок? А как же пиво «Францисканер»? А как же баня сауна? А… Потрудитесь не звонить мне больше, г-н Березин, тем более и мобильник у меня давеча увели ловкие люди вроде Вас.
Извините, если кого обидел.
21 июня 2006
История про разговоры (СCLXX)
— Здравствуй, Березин.
— Воровать тексты грешно. Здравствуй. Я слышал, к тебе приходил писатель — предлагал купить краденное?
— Откуда ты всё знаешь, злобный некромант?!.. Впрочем, он ведь сам тебе первый и позвонил, наверное, едва покинув двери моего богоугодного заведения.
— Ты лучше про упыря-писателя расскажи. И про сборник.
— Обратись за подробностями к писателю-упырю. "К дьяволу! к твоему старинному приятелю!" (с)
— Он, кстати, ещё ни строчки не написал — меж тем я рассказ закончил и подумываю, не выгнать ли его вон. Ты, ты стал моим учителем.
— Так я тебе ведь так и сказал — к дьяволу… Вот ты ко мне и пришол.
— "Тому не надо далеко ходить, у ково чорт за плечами!" (с) Я тоже решил наказать этого продавца краденого.
— Ты напишешь на нево пасквиль или сразу в бубен?
— Хм… А отчего не совместить?
— Это уже будет пагубная практика двойного наказания, решительно осужденная Еврокомиссией по правам человека. А зачем? Был бы шизофреником — взял. А так — не судьба.
— Был бы? хм… Мучительно размышляю.
— А я ебал в рот Еврокомиссию.
— Когда задумаешь тикать из охваченной пламенем справедливого народного негодования Москвы, помни, что пределы Евросоюза закрыты для тебя, анафема.
— Что не дал текилы? Правильно! Этому я тоже у тебя научусь!
— Да нет, это я ему не дал текилы. Так получилось. Как услышал, что он у тебя рассказа потырил, так я строго и закрутил пробку обратно. Ничево не перепало супостату.
— Нет слов, как я тебя возлюбил. Как решил не брать другого в соавторы, так на душе моей будто птицы запели. И я сразу тебя лучше понял. Проникся. Правда на твоей стороне.
— Мы с тобой немало хлеба преломили, упырь, но ты по-прежнему меня обижаешь.
— Главное, чтобы на костёр не повели.
А то некоторые так и начинают — камин, ласковые языки пламени, а открывается дверь — а там помост, толпа бушует, вязанки хвороста…
И в языках пламени — Тухачевский, хрипло проклинает короля Филиппа Красивого и Папу Римского.
И кричит при этом в их адрес:
— Пидорасы! Пидорасы!
Я уже долго рассуждаю над тем, кричал ли де Молэ на костре "Пидорасы! пидорасы!" Вряд ли он мог внятно произнесть ту длинную и складную обличительную речь, кою ему приписывают, когда огонь начал лизать ему ноги. Может, просто выдохнул:
— Пидоры…
И умер.
А остальное, как водится, присочинил народ и скучающие профессора университета.
— К тебе сейчас придут из комнаты напротив. За книжками. Ты барышню не обижай, пожалуйста. Объясни ей, где у вас кулинарных книг нарыть.
— Ну вот, сначала пришла барышня, а потом написал Березин. А я-то её уже по обыкновению своему погнал в тычки. Довел до слез.
— Догони немедленно и утешь. Иначе тебя возведут на костёр, да так бездарно — что будут три недели жечь зажигалками "Зиппо"…
— В ложке с дыркою?
— Нет. В копне сырой соломы.
— Мне такой способ употребления абсента неизвестен.
— Зато яма для мескаля выглядит похоже.
— О, полная яма мескаля! Мням.
— Я пою тебе осанну, как Отечеству своему.
— А обижаешь ты нашего эстонского друга, обзывая его либерастом, когда усматриваю в нём либертарианство некоторое.
— Либертенами, помнитсо, называли себя маркиз де Сад и его веселые парни из Шервудского лесу.
— Ты лучше про упыря-писателя расскажи. И про сборник.
Извините, если кого обидел.
21 июня 2006
История про разговоры (СCLXXI)
— Ты мне только напиши про наше общее дело.
— У нас есть общее дело?! Про литературный кружок забудь, забудь.
— Вон погляди на известный нам всем сборник, в котором мы напечатались. Каждый нашёл в своём рассказе чужие слова, я нашёл даже нового героя — мёртвого татарчонка… Нет, ошибся — это Красников у меня нашёл.
— Обнаружилось даже два рассказа, неизвестно кем написанных. Причём рассказы — есть, гонорар уже кто-то спиздил, а откуда взялись и кто написал — неизвестно.
— Так что не зарекайся. Выложишь следующую порцию — а там — говно, людоедство, Бенкедорф ебёт Наталью Николаевну прямо в мозг, а Пушкин и вовсе… с обезьянами… с родственниками…
— Ну, я ващето хозяин своему слову. Захотел — дал, захотел — обратно забрал, захотел — продал на радио, кусочками.
— На радио?!! Только не это! На радио — нельзя! Твой текст превратится в электромагнитные волны, и потом, спустя годы, когда ты забудешь и расслабишься — тебя ёбнет из розетки.
— Добрый ты, батюшко… Исполать тебе.
— Гой еси! Не за шеломом!
— Ты мне ещё расскажи о Книжном Бизнесе — только нужно опять в баню идти, потому что я от твоих рассказов покрываюсь холодным потом. А в бане это незаметно. Но только в банном углу! У меня от твоих новостей — озноб. А там хоть неменого поправлюсь, отогреюсь.
— Только пусть
