после этого поддали еще. Я бы в такой атмосфере умер, а им в самый раз.
– Мало пара, – повторил Гордеев. Лицо у него стало совсем задумчивое, практически отрешенное. – Поддай пару, Колян. Пивком, пивком плесни. Хлебушком чтобы пахло.
Макаров с подозрением посмотрел на своего зама.
– Ты что? Крышей поехал с расстройства?
– Нет, Дима. Крыша у меня как раз на место встает. Это Леха Каледин тогда в парной Балашова подстегивал. Просил пивного пару поддать.
– И что? Это-то тут при чем?
– Да при том, что, когда я вчера вечером из квартиры Буковеевой звонил Феоктистычу, тот как раз был у себя в бане. На даче. Еще упрекал, что нет от меня покоя пятничным вечером. А то, что он именно в бане, я понял по голосам на заднем фоне. Они мне были смутно знакомы. И там как раз один человек именно такими словами просил кого-то поддать пару. Причем дважды.
– Что значит дважды? – не понял Макаров.
– За время разговора дважды. Сначала Феоктистыч взял трубку, мы поздоровались, и я услышал эту фразу про вкусно пахнущий хлебушек. Потом стало тихо, я решил, что он в предбанник вышел со мной поговорить, а потом, перед тем, как попрощаться, типа, обратно зашел, и там вновь просили Коляна плеснуть пивком. Теми же словами и с той же интонацией. Понимаешь?
– Нет, – честно признался Макаров. – И что это значит?
– А это значит, что разговор про пар, пиво и хлебушек был записью на диктофоне, – выдохнул Гордеев. – Феоктистычу, видимо, было надо, чтобы я считал, что он у себя на даче, в бане, с мужиками. И он включил запись, которую сделал, когда мы «Турмалином» объект отмечали. Потом он сделал вид, что вышел, а на самом деле просто кнопку на диктофоне выключил. А потом снова включил. Всех и дел.
– И зачем ему это было надо? – Макаров смотрел остро, потому что все, что говорил сейчас Гордеев, ему ужасно не нравилось.
– Что именно?
– Писать наш разговор в бане. Ты его не писал, к примеру, и я тоже.
– Он писал разговор про монеты, чтобы потом еще раз его послушать. А вчера просто использовал, чтобы создать иллюзию своего присутствия за пятьдесят километров от города. Если он парился с мужиками на даче, то за час до этого никак не мог быть в квартире Алевтины Буковеевой и ударить ее по голове. А если допустить, что ни на какую дачу он не ездил, то совсем другой коленкор получается.
Макаров вдруг почувствовал настоящий сыщицкий азарт. Такой в последний раз он ощущал, когда спасал свою Елену Прекрасную от охотящегося на нее преступника. Тогда у него получилось вытащить Елену вместе с Митькой и собакой Помпоном фактически у убийцы из-под носа. Он до сих пор помнил перекошенное от злобы лицо, когда убийца понял, что птичка упорхнула. А такая комбинация была разыграна красивая. И почти получилось, если бы не он, Макаров.
– Погоди, Сашка, – сказал он. Подошел к Гордееву ближе, уселся прямо на стол для заседаний, широко расставив ноги. Так ему лучше думалось. – То есть ты подозреваешь Феоктистыча? А не надумываешь? Я же знаю, что ты его не любишь. Да и он тебя, если честно.
– У меня с детства интуиция развита. – Гордеев вздохнул. – Я инстинктивно недолюбливаю людей, про которых знаю, что они терпеть не могут меня. А Рюмин меня именно что терпеть не может. Причем особенную неприязнь я у него вызываю не с самого начала нашего знакомства, а относительно недавно. Примерно с того самого времени, как Рената ушла от мужа и вернулась в свою квартиру.
– То есть ты считаешь, что за убийством Ренаты и поиском Константиновского рубля стоит Феоктистыч?
– Да не знаю я. Не сходится. Любовника Ренаты звали Валерой, а Рюмин у нас Валентин.
– Валерой? Как Волина-младшего?
– Да. Женя вчера вообще выдвинула теорию, что Волин-младший – родственник Галины Серафимовны, первой подруги моего деда. Мол, ее племянницу зовут Мария, и жену Волина тоже. Я еще даже хотел ей позвонить и спросить, но для начала к тебе поехал. Правда, к Рюмину-то это никаким боком. Волин и Рюмин – разные люди.
Гордеев снова оборвал себя на полуфразе и уставился в пространство, словно в голове у него шла тяжелая работа.
– Ты чего? – спросил Макаров. – Не зависай, пожалуйста. Выдавай свои версии вслух. Нам сейчас любые пригодятся. Даже самые бредовые.
– Разные люди, – послушно повторил Гордеев. – Так я сказал Жене, когда мы говорили про ее бывшего мужа. Про Александра Волина. Она сказала, что ее смущает, что нас с ним зовут одинаково. А я и ляпнул, что зовут нас одинаково, но люди мы совершенно разные.
– И что с того?
– Дима, помнишь, был у нас заместитель губернатора по ЖКХ. Лет десять назад? Звали его Валентин Колобков.
– Помню. Дельный был мужик. Я с ним работал, потому что он стройки курировал. Он мне здорово тогда с «Турмалином» помог.
– Ага. Так вот моя мама лечила сначала его детей, а потом и внуков. В дом была вхожа. Жену Колобкова хорошо знала. Так вот эта самая жена мужа звала Валерой. Не Валей, а именно Валерой. А на вопрос «почему» отвечала, что с юности так повелось.
– То есть ты хочешь сказать, что нашего Феоктистыча дома близкие тоже могут звать Валерой?
– А почему нет? – вопросом на вопрос ответил Гордеев. – И еще одно… Я отметил, но не заострил внимание. Несколько дней назад я попросил Рюмина обойти жильцов дома, где жила Рената, и проверить их видеорегистраторы. Некоторые из них хранят записи месяц, а значит, на них вполне мог оказаться любовник Ренаты. Не в день убийства. Он наверняка был достаточно внимателен, чтобы учесть видеорегистраторы. Но не один же раз он у нее бывал. Наоборот, навещал регулярно, а значит, хотя бы на одну запись мог и попасть. Шанс, конечно, невелик, но проверить надо. Так вот, когда я про это заговорил, Феоктистыч мне ответил, что на эту работу понадобится много времени. Мол, дом-то большой, на сто пятьдесят квартир. Откуда он мог знать, в каком доме жила Рената, если я ему адреса не называл?
– Ну да. Получается, что он был с ней знаком настолько близко, что бывал в доме. То есть на записях с камер он должен был найти самого себя.
– Ага. Найти и уничтожить. Это я ему удачно подсказал, конечно. Молодец.
– Хорошо. – Макаров снова встал и зашагал по кабинету. – Если твои рассуждения верны и за убийством этой самой Ренаты и поиском Константиновского рубля
