Читаем без скачивания Тиберий: третий Цезарь, второй Август… - Игорь Князький

Траур по Германику завершился особым эдиктом Тиберия, напомнившим римскому народу, что пора обрести душевную твёрдость. В качестве замечательных исторических примеров он привёл божественного Юлия, потерявшего в своё время единственную дочь, и божественного Августа, похоронившего двух своих внуков. «Правители смертны — государство вечно» — этой неоспоримой сентенцией завершил Тиберий свой эдикт, напоминая римлянам, что близится замечательное празднество в честь Великой Матери, богини Кибелы или Реи. Как мы помним, славная представительница рода Клавдиев некогда сняла с мели на Тибрском броде корабль со святынями этой могущественной богини.{392}

В положенное время траур завершился. Рим вернулся к обычной жизни, Тиберий — к делам государственным. Друз, ныне единственный наследник отца, отправился к своим легионам в Иллирик. Но об обвинении Пизона в отравлении всенародного любимца его противники отнюдь не забыли. То, что бывший легат Сирии вполне благоразумно не торопился с возвращением в столицу, его враги преподносили как очевидное коварство, с целью уничтожить улики своего преступного деяния. Да тут ещё и та самая Мартина, в коей видели главную сообщницу-отравительницу, внезапно скончалась, едва ступив на италийскую землю в Брундизии. Признаков отравления, правда, не было обнаружено, но в убранных узлом её волосах действительно нашли припрятанный яд. Для кого он предназначался, и зачем имела его при себе предполагаемая сообщница Пизона и Планцины, выяснить не удалось. Было очевидно, что к смерти в Брундизии Пизон никакого отношения иметь не мог. Но слухи упорно называли его имя.

Здраво оценив сложившуюся ситуацию как крайне для себя неблагоприятную, Пизон разработал следующий план действий: своего сына Марка он отправил в Рим для объяснения с Тиберием, надеясь, что молодой человек с незапятнанной репутацией сможет смягчить сердце императора. Сам же он из провинции Ахайя (Греции) прибыл в Иллирик, где встретился с Друзом.

Тиберий, подчёркивая свою непредвзятость, радушно принял Марка Кальпурния Пизона и щедро одарил его. Так он обычно принимал сыновей знатных римских сенаторов.{393} Сам аристократ до мозга костей, Тиберий не мог не испытывать особых симпатий к представителям высшей знати. Естественно, если они были ещё и лояльны к его власти. Молодой Пизон самым старательным образом это и демонстрировал во спасение своего отца. Таким образом его миссия могла быть воспринята удачно завершившейся. Самому же Гнею Кальпурнию Пизону повезло много меньше. Друз уклонился от встречи с Пизоном наедине и в присутствии своего окружения высказался достаточно жёстко: «если обвинения против него справедливы, то никто не принёс ему столько горя, как он; впрочем, он, Друз, предпочёл бы, чтобы они оказались пустыми и лживыми и смерть Германика не привела к чьей-либо гибели».{394}

Возможно, Друз заранее получил от Тиберия инструкции относительно поведения в этом смутном и непредсказуемом по последствиям деле.{395}

Из Иллирика Пизон прибыл, наконец, в Италию. Направляясь в Рим по Фламиниевой дороге, он нагнал легата, который следовал из Паннонии сначала в столицу, а далее в Африку, где он, согласно приказу Тиберия, должен был усилить стоявшие там римские войска: война с Такфаринатом ещё не была завершена. Немедленно пошли разговоры, что Пизон не зря часто показывался идущим походным маршем войскам. Думается, это был очередной злонамеренный слух, ибо не мог Пизон даже замышлять вооружённого сопротивления Тиберию. Наоборот, он всем видом своим старался показать полнейшее своё спокойствие, уверенность в правоте и неизбежное торжество справедливости. Верная же памяти Германика толпа и многочисленные недоброжелатели Пизона в верхах римского общества, не исключая и сената римского народа, воспринимала спокойную уверенность в себе Пизона и Планцины как особо наглое поведение заведомых преступников.

Свой путь в столицу Пизон завершал по Тибру. Корабль его причалил в месте, крайне неудачном, если исходить из настроений множества римлян: причал находился близ мавзолея Августа, где совсем недавно был погребён прах Германика. К тому же был разгар дня, берег был заполнен множеством людей. Пизон, верный заранее обдуманному образу поведения, прошествовал вместе с Планциною, всем своим видом изображая весёлость. Пизона встречали его многочисленные клиенты, за Планциной следовала целая вереница женщин. Дом Пизона к встрече хозяев был празднично украшен, на пиршество в честь возвращения бывшего легата собрались многочисленные гости. А поскольку дом Пизона находился в самом центре Рима, близ форума, на возвышенном месте, то полюбоваться происходящим в нём могли тысячи римлян. Учитывая настроение этой массы народа, происшедшее только распалило ненависть к Пизону. Тиберий не мог не знать об этом, и в предстоящем разбирательстве общественное мнение играло роковую роль, в независимости от справедливости этого мнения.

Враги Пизона идеально подготовились к предстоящему разбирательству, и дело по обвинению его было разыграно как по нотам. На следующий же день по прибытию Пизона с Планциной в Рим Луций Фульциний Трион, имевший заслуженную славу доносчика, вдруг потребовал, чтобы Пизон держал ответ за своё злодеяние — отравление Германика — перед консулами. Тут же соратники Германика Публий Вителлий, Квинт Вераний и другие заявили, что Трион — лицо постороннее, а они сами вовсе не обвинители, но только свидетели и в качестве таковых готовы выполнить данное ими умирающему Германику поручение. Трион тут же отказался от своего требования, но немедленно добился разрешения обвинить Пизона в других его преступлениях. Именно они, кстати, и оказались в итоге роковыми для злосчастного легата. А всё расследование должен был бы взять на себя принцепс, со времени Августа обладавший высшей судебной властью. Худшего варианта для Тиберия быть не могло. Умело всё просчитав, поклонники Германика вынуждали Тиберия, дабы избежать при уже наводнивших Рим слухах о его причастности к гибели приёмного сына обвинений ещё и в потворстве его убийцам, принять их сторону. Но обмануть императора не удалось. Тиберий прекрасно понимал трудность расследования, знал о ходивших по Риму враждебных ему слухах. Потому, выслушав в присутствии нескольких приближённых как нападки обвинителей, так и просьбы обвиняемых, принцепс полностью передал дело Пизона в сенат. Так с одной стороны император очередной раз выразил полнейший респект сенату римского народа, соблюдая его старинные права, а с другой на плечи же сенаторов была переложена ответственность за исход многосложного и опасного для престижа правителя империи дела. Надежды Пизона на Тиберия не оправдались. Если он полагал, что власти принцепса достаточно для справедливого суда, игнорирующего предвзятую враждебность многих сенаторов и народной толпы к обвиняемому, то Тиберий решил иначе. И совсем уж напрасно мог надеяться Пизон на заступничество Ливии Августы. Она не вступилась за Пизона, зная общее настроение в Риме. Да и Тиберий едва ли обрадовался бы такому заступничеству.

Положение в столице накануне процесса Пизона становилось крайне напряжённым. Всё, что с ним не было связано, отходило на второй план. Достойно изумления, но из-за этого судебного разбирательства было отложено триумфальное вхождение в Рим Друза. А ведь оно было даровано сенатом сыну Тиберия за причастность к выдающимся успехам римской политики в Германии: переходу царя маркоманов Марабода в римские владения. Не взирая на значимость события, почести сенатом были на время отложены. Друз въехал в Рим безо всякой торжественности, словно вернувшийся из обычной отлучки. Всё внимание римлян было обращено на готовящийся процесс.

Крайне скверным предзнаменованием для Пизона послужил отказ рядовых сенаторов Луция Аррунция, Азиния Галла, Эварнина Марцелла, Публия Виниция и Секста Помпея выступить на суде в его защиту. Ему, правда, удалось уговорить трёх человек — Мания Лепида, Луция Пизона и Ливинея Регула — стать его защитниками, но история с отказом пятерых произвела соответствующее, явно не лучшее для Пизона впечатление на сенат.

«Рим проникся настороженным ожиданием: насколько друзья Германика окажутся верны его памяти, насколько уверенно поведёт себя подсудимый, сможет ли Тиберий в достаточной степени подавить свои чувства. Возбуждение народа достигло крайних пределов: никогда прежде не позволял он себе тайных пересудов о принцепсе и столько молчаливых подозрений».{396}

Заседание сената должно было открыться речью принцепса. Тиберий отнёсся к этому с величайшей серьёзностью, каковой и требовала ситуация. Речь его была сдержана и тщательно продумана. Тиберий напомнил, что он дал Пизона в помощь Германику по совету сената для устроения дел на Востоке. Действительно ли раздражал легат Германика своим упрямым своеволием, радовался ли он его кончине только или сам злодейски умертвил приёмного сына императора — всё это требует беспристрастного разбирательства. Далее Тиберий сказал следующие слова о Пизоне: «Ибо, если он превышал как легат свои полномочия и не повиновался главнокомандующему, радовался его смерти и моему горю, я возненавижу его и отдалю от моего дома, но за личную враждебность не стану мстить властью принцепса. Однако, если вскроется преступление, состоящее в убийстве кого бы то ни было и подлежащее каре, доставьте и детям Германика, и нам, родителям, законное утешение. Подумайте и над тем, разлагал ли Пизон легионы, подстрекал ли их, заискивал ли перед воинами, домогаясь их преданности, пытался ли силой вернуть утраченную провинцию, или всё это — ложь и раздута обвинителями, чрезмерное рвение коих я по справедливости осуждаю. Ибо к чему было обнажать тело покойного, делая его зрелищем толпы, к чему распускать, к тому же среди чужеземцев, слухи о том, что его погубили отравою, раз это не установлено и посейчас и должно быть расследовано? Я оплакиваю моего сына и буду всегда оплакивать, но я никоим образом не запрещаю подсудимому изложить всё, что бы он ни счёл нужным, для установления его невиновности или в подтверждение несправедливости к нему Германика, если она и вправду имела место; и прошу вас отнюдь не считать доказанными предъявленные ему обвинения только из-за того, что с этим делом тесно связано моё горе. И вы, защитники, которых ему доставило кровное родство или вера в его правоту, насколько кто сможет, помогите ему в опасности своим красноречием и усердием; к таким же усилиям и такой же стойкости я призываю и обвинителей. Единственное, что мы можем предоставить Германику сверх законов, это — рассматривать дело о его смерти в курии, а не на форуме, перед сенатом, а не перед судьями; во всём остальном пусть оно разбирается в соответствии с заведённым порядком, пусть никто не обращает внимания ни на слёзы Друза, ни на мою печаль, ни на распространяемые нам в поношение вымыслы».{397}