кампанию по его очернению, которая имела слабое отношение к его реальным преступлениям. Берия был арестован всего через несколько дней после того, как советские танки жестоко подавили волнения в Восточной Германии; и было совсем нетрудно раздуть все то, что Берия когда-либо говорил о режиме Ульбрихта.
Тем не менее Кремлю потребовалось еще несколько дней, прежде чем Правда вышла с сенсационной новостью о низвержении Берии. Это произошло 10 июля. Подобное промедление легко объяснимо. Накануне ареста Берия занимал должность первого заместителя председателя правительства, а также пост министра внутренних дел. Он был вторым по рангу членом Президиума Центрального комитета Коммунистической партии. Прослужив пятнадцать лет в высших эшелонах советской власти, Берия был удостоен многочисленных наград, включая звание Героя Социалистического Труда, пять орденов Ленина, орден Суворова первой степени и два ордена Красного Знамени. Но теперь официальные обвинения отражали содержание и тон риторики, которая оживляла дискуссии на пленуме. Как заявляла Правда, «если раньше его преступная антипартийная и антигосударственная деятельность была глубоко скрытой и замаскированной, то в последнее время, обнаглев и распоясавшись, Берия стал раскрывать свое подлинное лицо — лицо злобного врага партии и советского народа». Ему приписывались самые разные преступления. Он пытался «поставить Министерство внутренних дел над партией и правительством», «подорвать колхозы и создать трудности в продовольственном снабжении страны», «посеять рознь между народами СССР», а также «умышленно тормозил» выполнение указаний ЦК партии «об укреплении советской законности и ликвидации некоторых фактов беззакония и произвола». Берия «потерял облик коммуниста, превратился в буржуазного перерожденца, стал на деле агентом международного империализма»[481]. В знак полного и окончательного разоблачения Берии, Московское радио выступило с беспрецедентным объявлением, назвав его предателем на девятнадцати языках.
Все это было обманчивой уловкой. Выдвинутые обвинения перекликались с судебными протоколами показательных процессов 1930-х годов. Обратившись к сталинскому арсеналу трюков — по-видимому, единственному доступному им ресурсу, — наследники вождя использовали его против Берии. Но на этот раз, как отмечала The New York Times, «история переписывалась прямо на глазах. На то, чтобы превратить поверженных соперников Сталина из великих архитекторов Советского государства в его якобы злейших врагов, ушло целое десятилетие и даже больше. В случае с Берией потребовался лишь выход вчерашнего номера Правды». Но новости из Москвы оставили без ответа один интригующий вопрос: будет ли «Андрей Вышинский [председательствовать] на очередной судебной фантасмагории, подобной тем, что он устраивал на великих процессах тридцатых?»[482] Это потребовало бы открытого и унизительного признания от Берии и его пособников, которых Кремль загонит в угол.
Весть о снятии Берии одновременно и воодушевила, и озадачила официальные круги на Западе. Комментируя предъявленное Берии обвинение в том, что он работал на «иностранный капитал», анонимный чиновник из Вашингтона пошутил: «Если б мы только знали, что он продается! Мы бы заплатили сполна»[483]. Хотя правительственные чиновники понимали, что это продолжение борьбы за власть, им было сложно разобраться в происходящем. Не было ли его свержение предвестником «периода холодной гражданской войны», как предположила лондонская консервативная Daily Telegraph?[484] Не означало ли это скорый крах самого режима, как надеялись по крайней мере некоторые официальные лица в Вашингтоне? По мнению Аллена Даллеса, которое он высказал на заседании кабинета, арест Берии был «величайшим потрясением в СССР за долгие годы — почти столь же серьезным, как смерть Сталина»[485]. Фостер Даллес, по словам Чарльза Болена, «был воодушевлен перспективой того, что арест Берии даст старт кровавой борьбе за власть, которая может привести к свержению советского строя»[486]. Британские официальные лица «предполагали… что имело место столкновение между той группой, которая желала либерализации советского режима, и другой, стремившейся к продолжению жесткого сталинского курса. Но наблюдатели разошлись во мнениях, кто именно представлял ту или иную группу»[487]. Впрочем, как сообщал Гаррисон Солсбери, на улицах Москвы, помимо «длинных очередей перед газетными киосками… не было никаких признаков, указывающих на то, что новости вызвали хоть какое-то подобие паники или волнений в рядах советских граждан»[488].
Китайские коммунистические деятели подыграли своим советским союзникам. Всего четыре месяца назад они дали указание «всем партийным кадрам» изучить речи Маленкова, Берии и Молотова на похоронах Сталина. Теперь же Берия оказался в одном ряду с такими бывшими лидерами, как Троцкий, Бухарин, Зиновьев и Каменев, заклейменными как изменники делу партии. «Империалистические антисоветские элементы не смогли скрыть своей досады по поводу устранения Берии, — утверждала газета Жэньминь жибао. — Теперь, когда их замыслы пошли прахом, они могут заниматься лишь распространением всевозможных слухов». Вероятно, это должно было означать, что Запад скорбит о потере высокопоставленного секретного агента, как на это намекала кремлевская пропаганда[489].
Берия был далеко не единственным заключенным, дело которого ожидало развязки. За колючей проволокой оставались сотни тысяч политических узников. Масштабная мартовская амнистия на них не распространялась. То, что они остались за бортом, лишь усилило протестные настроения и привело к беспорядкам весной и летом того года. Теперь, когда Сталин умер, а Берия был дискредитирован, они не хотели допустить, чтобы о них забыли.
Нападения на охрану и лагерных стукачей, отказ от работы и попытки побега происходили и при Сталине. Их провоцировали нищенские, нечеловеческие условия в лагерях и подкрепляла солидарность заключенных, особенно среди тысяч выходцев из Украины и Прибалтики. Но никогда эти инциденты не переходили в массовые восстания; при жизни диктатора лагерный режим был слишком жестким и беспощадным. Однако после амнистии в марте 1953 года узники лагерей особого режима стали все чаще возмущаться условиями содержания. Эти лагеря были созданы в 1948 году и получили идиллические названия, призванные скрыть то, что делало их такими «особыми»: Горлаг («Горный лагерь»), Речлаг («Речной лагерь»), Дубравлаг («Дубравный лагерь»), Озерлаг («Озерный лагерь») и Степлаг («Степной лагерь»). Всего в ГУЛАГе находилось более двух миллионов заключенных, и Сталин искал способ реорганизовать систему лагерей таким образом, чтобы она стала более эффективной частью экономики страны. Теперь разделение мужчин и женщин становилось более строгим. Политических заключенных, которых считали более социально опасными, чем рядовых воров и убийц, перевели в особые лагеря. Правда, лагерные администрации считали полезным разбавлять их пусть даже небольшим количеством обычных уголовников, вознаграждая легкой работой на кухнях или в лагерных магазинах в обмен на услуги стукачей или нападения на политических заключенных, если поступал такой приказ.
Режим охраны и карательный характер этих лагерей были гораздо строже в сравнении с «обычными» лагерями принудительных работ. По мнению Александра Солженицына, которого в 1950 году этапировали в Экибастуз, входивший в огромный комплекс Степлага в Казахстане,
