Я подполз к порогу кабинета и увидел Орвина.
Он полулежал на полу, привалившись спиной к книжной полке. Запрокинутое лицо его почти касалось золотистых переплетов, и матовые отблески играли на этом осунувшемся, печальном, почти царственном лице. Ларт поднес к его глазам огонек, но глаза Орвина не дрогнули, он по-прежнему скорбно смотрел прямо перед собой, сквозь Ларта, сквозь хмурого Эста, сквозь глухо рыдающую Кастеллу.
– Все, – сказал Эст. И прикрикнул на женщину: – Перестань! Всем бы нам так умереть…
Она забилась в темный угол и всхлипывала там, зажимая рот черным шарфом.
Ларт постоял, перебрасывая огонек с ладони на ладонь. Потом вздрогнул, будто от толчка, и откинул портьеру с высокого стенного зеркала.
Зеркало было темным, оно не отражало ни Ларта, ни Эста, ни меня, скорчившегося под дверью. Ни книги, ни глобус, ни гобелены не отражались тоже. Зато отражался Орвин.
Он стоял лицом к нам, грустный и будто виноватый. Попытался улыбнуться, пожал неуверенно плечами, кивнул всем по очереди, прощаясь. Эст шагнул было к зеркалу, но Орвин покачал головой, отступая. Поднял руку, снова горестно улыбнулся, вздохнул и двинулся вглубь, в темноту, в небытие, и шел, и удалялся, пока не скрылся из виду вовсе. Поверхность зеркала дрогнула, и в ней отразились Ларт, Эст, комкающая шарф Кастелла и я, выглядывающий из-за спинки кресла.
Что-то негромко звякнуло – у книжной полки, где мгновение назад лежало тело Орвина, упал теперь на пол ржавый амулет Прорицателя.
Засов, горячий засов поддавался медленно, с трудом. За дверью ожидали.
Мальчишка с площади трясся, давя в кулаке гнилой помидор, и выкрикивал надрывно:
– Горе путнику на зеленой равнине! Земля присосется к подошвам твоим и втянет во чрево свое… Вода загустеет, как черная кровь! С неба содрали кожу!
О, оно было таким красивым, небо. Медным и золотым, твердым и бархатным… В нем, как в подушке, утопали созвездия, его прикрывали от сырости ватные тучи, а на рассвете оно подергивалось сетью хлопающих крыльев…
ОНО СОЧИТСЯ СУКРОВИЦЕЙ.
Ничего. Трясись, маленькая бездарность, метатель гнилушек. Я доберусь, нет, не до тебя – до целой череды поколений, выродивших и выкормивших тебя. Я доберусь до ревущих в восторге площадей, до топочущих толп – и до смирных, тихих, уставившихся в щелку забора. Игра стоит свеч.
Он увидел вдруг давно забытую им вдову – ту, что приютила его на ночь и просила остаться дольше. Вдову жалили ее пчелы; распухшими губами она выкрикивала из последних сил:
– Леса простирают корни к рваной дыре, где было солнце! Петля тумана на мертвой шее!
Он усмехнулся желчно. Тут уж ничего не поделаешь – все новое приходит через муки. За все приходится платить, соплеменники.
Конечно, море тут же выплеснуло медузу обратно. Он пустил ее в воду и сказал «Иди домой», но волна, развлекаясь, швырнула ее на другой камень – еще более жесткий и сухой…
Сегодня я – океан. Я размажу о камни столько медуз, сколько мне будет угодно.
Что толку спасать ребенка, если он все равно умрет? Сейчас ли, потом… Ему лучше умереть сейчас, потому что иначе в один прекрасный день он обязательно захочет полюбоваться казнью. Не возражай, обязательно захочет. Для них, для этих, нет ничего интереснее подобной процедуры…
Как тяжело идет засов!
Он остановился ненадолго, чтобы передохнуть. А может быть…
Что-то изменилось. Факел по-прежнему чадил в стене, и тишина, нарушаемая свистящим дыханием…
Тишина ли?
«Руал… Руал…»
Снова ты. Серебряная чешуя. Гибкий зеленый хвост. Черный огонь в печурке. Колыбель за дверью. Но подожди меня… Ты снова будешь греться на плоском камне, и я подойду осторожно, чтобы не спугнуть тебя тенью…
«Руал! Руал!»
Нет, не проси. Я знаю, как надо. Подожди. Я сделаю свое дело и приду за тобой.
Голос захлебнулся.
Он снова взялся за горячий металл – и ощутил мягкий напор с той стороны двери. Будто порывы ветра наваливались снаружи, так что тяжелый засов, наполовину уже отодвинутый, ерзал в стальных петлях.
А, не терпится…
Не терпится явиться в этот бездарный, тусклый, слепенький мир. Как это будет? В одночасье? Понемногу? Мне хочется всего сразу, сейчас, немедленно. Я соберу их на площадь… А в центре будешь ты, маленький обладатель поцарапанного носа. Светловолосый, ухоженный… Не Ларт и не Эст, это потом, это мое дело. Я виноват перед ними, ну что и говорить, виноват… Пари с мельником, оно ведь было! А ты… Ну что я сделал тебе, скажи? Почему тебе так приятно топтать и глумиться?
Засов вздрагивал. Напор с той стороны нарастал. Да погоди ты, какая спешка…
Он почувствовал вдруг усталость, давящую, непереносимую. Он оперся на дверь, чтоб удержаться на ногах, и ощутил, как она выгибается дугой. Засов уже едва держался.
Я соберу вас на площадь… Я хочу, чтоб вы поняли. Не состраданье ваше меня интересует, никогда у вас не было такой способности – сострадать. У вас есть способность бояться… Вы получите все, что вам надлежит получить. И вода загустеет, как черная кровь… Но сначала – ты, метатель гнилушек.
Сначала – ты.
Он прикрыл глаза и увидел, как несется навстречу земля, стелется, кренится в бешеной гонке. Где-то голосят, где-то хрипло кричат от ужаса. Горячий ветер с резким незнакомым запахом. Странный свет – не солнечный и не от огня, а мутный, зеленоватый, неестественный. И гул, отдаленный нарастающий гул, от которого волосы шевелятся на голове… А тот, что метко бросает первым, бежит впереди.
Мальчишка несется вслепую, срывает голос в немыслимом вопле… Взмокла светлая рубашка на ходуном ходящих лопатках, прилипли к затылку светлые пряди… Он бежит, как бегают последний раз в жизни, и ему не придется больше ни смеяться, ни ужинать, ни швырять в голубей камнями.
Заплетаются слабеющие ноги, отказываются служить ему, по-прежнему ухоженному, упитанному. Его накрывает тень – тень ТОГО, что гонится по пятам. Темная, густая, парализующая ужасом тень.
Он кричит. Как он кричит! Спотыкается, падает, оборачивает залитое слезами лицо… Треск костей. Утробный, нечеловеческий звук. Все.
Он перевел дыхание.
Неужели – все?
Конечно, можно растянуть эту процедуру сколь угодно.
Погоди. Я не о том.
Я вижу свое отражение в светлых глазах, вылезающих из орбит. Я чудовищен. Но дело не в этом тоже.
…Его накрывает тень – тень ТОГО, что гонится по пятам. Он кричит. Как он кричит! Спотыкается… Выпадают из кармана перочинный ножик и завернутый в тряпицу леденец. Трясется маленькая, заслоняющая лицо рука. Липнет к виску мокрая прядь тонких волос. Аккуратная, почти незаметная заплатка, которую любовно поставила мать. Капельки пота на носу. Рубец от ожога на правой ладони – помогал бабке по хозяйству, схватился за горячую кочергу. Недостает зуба в верхнем ряду – дрался с соседскими мальчишками. Деревянное колечко на мизинце – самоделка, подарок деда…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
