Читаем без скачивания Серебро далёкого Севера (СИ) - Юрий Циммерман

Разумеется, барону неоткуда было знать, что леди д'Эрве сумела перенастроить свой изумруд и наладила со Зборовским постоянную, хотя и одностороннюю ментальную связь. Так что, с недавних пор Энси регулярно вчувствовывалась в душевный настрой Влада, в тонус его эмоций. Хотя мыслей его как таковых она читать не могла, но настроение брала сходу, и в результате ей удавалось получать хоть какие‑то известия о пути следования двух энграмцев, об их состоянии – и потихонечку подпитывать энергией. Обо всем этом барон и не подозревал, но присутствие Энцилии в своей судьбе и в своих эмоциях ощущал неотступно. И сам не знал теперь, как к этому отнестись – порадоваться или же, наоборот, мысленно развернуться и сбежать на все четыре стороны….

А гусляр тем временем продолжал повествовать о таинственной деве, хозяйке призрачного дома в свейнских горах.

Постоит, помолчит, и уйдет опять,

И на годы замкнется дверь…

Мне случилось однажды ее увидать,

Вот и жизнь не мила теперь.

Ведь, вдохнув единожды звёздный свет

Из ее голубых очей,

Я отравлен навек, и покоя нет

В череде бессонных ночей.

Я скитаюсь кругами по Кругу Земель,

Разбирая свой путь с трудом…

О эльфийская дева, о Вайниэль!

Как войти мне в твой призрачный дом?

Сам Юрай сейчас тоже размышлял о женщине, хотя и о другой. О той загадочной и непостижимой, что нежданно ворвалась в его жизнь и накрепко воцарилась там. О своей самодержице и государыне, но вместе с тем – о своей целительнице и, что уже не лезло ни в какие ворота, своей любовнице: о ее владетельном высочестве Тациане Энграмской.

До сих пор, с самого начала путешествия Юрай старательно гнал от себя все мысли и воспоминания о той последней вильдорской ночи. Тут думай, не думай, а ничего не придумаешь. Ну да, разумеется, его безумно влекло к Тациане, и от ночи с ней бывший деревенский алхимик не отказался бы, даже имея такую возможность. А уж отказать самой Великой Княгине не посмел бы тем более. С другой стороны, подобные приключения чаще всего заканчиваются на плахе, под топором палача. Воистину прав был поэт, сказавший некогда: "Минуй нас, боги, пуще всех печалей и царский гнев, и царская любовь!"

Тем более не смел Юрай забыть и ту истину, что открылась ему в шестом шаккаре познания, в ослепительно‑белом сиянии таинственного цветка – и в столь же белом одеянии княгини. Тогда, в наивысший миг колдовского соития с Энцилией и Зборовским, Юрай отчетливо увидел то, чего на следующий день так и не сумел утаить от князя: последней ступенью долгого пути, ведущего к исчерпывающему воплощению и утверждению в Круге Земель и во всей вселенной шестой стихии, станет именно магический акт, которому в низком плане будет сопутствовать телесное соединение его, Юрая, и причем именно с Тацианой. Но, во‑первых, до этого еще дожить надо, и не просто дожить, а разобраться с шестым металлом и шестой планетой, и если по поводу первой задачи у него еще и были какие‑то мысли, то как подступиться ко второй, оставалось полнейшей загадкой. Во‑вторых же, для этого грядущего волшебства было совершенно не обязательно думать о княгине каждый день и вожделеть ее каждую ночь! А Юрай в последнее время, после своего "пробуждения" у Всесвята, занимался по преимуществу именно этим.

Те же проблемы, судя по всему, были и у скальда, как раз подходившего к завершению своей баллады.

Ни вино, ни красотки, ни смертный бой

Не спасут от этой тоски –

Хоть молчи, как рыба, хоть волком вой,

Хоть вампиром точи клыки.

Не найти покоя – уж видно, такой

Мне богами прочерчен путь.

Так что пей, бродяга, играй и пой!

Но однажды когда‑нибудь,

Обойдя все страны и берега,

Размотав серебро души –

Я вернусь в Фанхольм, я уйду в снега

В направлении свейнских вершин.

Бородатый гном заметёт мой след,

И – на счастье или на беду –

На порог того дома, которого нет,

Я в свой смертный час упаду.

Именно в этот миг, с окончанием песни, до размякшего волшебника дошла, достучалась наконец та фраза, та строка баллады, на которую ему следовало бы обратить внимание сразу же, едва услышав: "О эльфийская дева!" И, пока певец раскланивался под одобрительные выкрики посетителей и под хвалебный стук кружками по столам, Юрай наклонился к Зборовскому:

– Влад, мне обязательно надо переговорить с этим бардом. И чем быстрее, тем лучше. Ты сможешь пригласить его к нам за стол так, что он не откажется?

– Обижаешь, начальник! – усмехнулся барон и без спешки, но решительно поднялся из‑за стола.

…

Владисвет барон Зборовский был дворянином во всех отношениях достойным, и слова у него не расходились с делом. За то время, пока Юрай прогулялся до отхожего места и обратно, светловолосый песнопевец уже успел прочно обосноваться за столом энграмских путешественников. Прямо перед ним на столе угнездилась большая кружка с пенистым светлым пивом, а по соседству с ней – немалых размеров блюдо со щедро наваленной на него всякой всячиной: краем глаза Юрай смог разглядеть куски курицы, и ломти кабаньего мяса, и мяса телячьего, и еще какого‑то, совершенно незнакомого ни на вид, ни на запах. Неужто медвежатина? И все это было обильно засыпано жареным луком и лапшой. Сами‑то они с бароном особенно не шиковали, питались сытно, но скромно. А тут… От эдаких разносолов отказаться было действительно невозможно.

Оказалось, впрочем, что Владисвет завлек гусляра к ним за стол не только обильным угощением.

– Так вы говорите, ваш‑милсть, что едете прям от Алатырь‑города?

– Ну, положим, путь наш пролегает от Энграмского княжества, от самого Вильдора. У его преподобия…

Зборовский слегка привстал, приветствуя подошедшего товарища и как бы представляя его музыканту.

– Да, кстати, достопочтенный Юрай, познакомьтесь: наш певец и повелитель струн, маэстро Пелле!

– Ну вы уж скажете, ваш‑милсть! Какой из меня маэстро? Так, простой скальд, гонимый пò миру изменчивым ветром вдохновения! – Пелле лицемерно смутился и поглубже утопил свои губы в пивной пене.

– Ах, полно, маэстро, не прибедняйтесь!

– Готов подтвердить, – подключился к разговору Юрай. – Преклоняюсь перед вашим талантом.

– Так вот, дружище, – продолжил Зборовский, – едем мы из самого Вильдора, светлой столицы Энграмской. И путь держим в Островской скит: у его преподобия, видишь ли, случилось тут неотложное дело к тамошнему настоятелю. Богословское, сам разумеешь. Ну а уж по пути грех было не завернуть в Алатырь‑город. Как было не глянуть на ваши диковины, коли случай подвернулся! А ты что же, теперь в столицу податься решил?