— Эрнст, что за вопрос?
— Тогда это еще не составляло твоей обязанности: я еще не был твоим женихом. — В голосе Вальтенберга опять послышалась прежняя мучительная подозрительность. — Вероятно, ты точно так же боялась бы за Зеппа или за Гронау, если бы они отважились на такое дело. Я же говорю о том всепоглощающем страхе, который люди испытывают только за любимого человека, который заставил бы меня, например, слепо, очертя голову броситься в опасность, если бы ей подверглась ты. Впрочем, тебе, конечно, не известно это ощущение.
— К чему воображать разные ужасы? Ты дал мне слово, следовательно, у меня нет причин бояться, а рассуждать о разных «если»…
Оглушительный грохот прервал речь Эрны. Под горой взлетели на воздух земля и камни: громадная скала раскололась на три части и обрушилась с глухим стуком, но тотчас вслед затем началась испуганная суета: рабочие опрометью бросились с моста к месту, где только что стоял главный инженер со своими подчиненными. Нельзя было различить, что именно случилось, видна была только густая толпа людей, из которой доносились растерянные, испуганные возгласы.
Но среди этого шума раздался крик, который могут вырвать из груди только отчаяние и смертельный страх, и когда Эрнст обернулся, то увидел, что его невеста, бледная, как мел, остановившимися глазами смотрит на то место, где случилось несчастье.
— Эрна! — вскрикнул он, но она не слышала и рванула лошадь. Животное, испуганное грохотом, не хотело идти, однако сильный удар хлыста принудил его к повиновению, и в следующее мгновение лошадь и всадница вихрем ринулись вниз по крутому спуску, прямо к рабочим.
Толпа расступилась, когда Эрна примчалась бешеным галопом, некоторые вообразили, что лошадь понесла, бросились ее удерживать и остановили. Взгляд Эрны со смертельным страхом искал Вольфганга, и она увидела его на ногах, невредимого, в кругу рабочих. И он увидел ее, когда этот круг расступился, увидел взгляд, искавший его, услышал глубокий вздох, вырвавшийся из груди Эрны, когда она убедилась, что он жив, и его черты осветились лучом безграничного счастья. Смертельная опасность вырвала у нее тайну: она любила его.
— Страх был напрасен. Господин Эльмгорст не ранен, — сказал Вальтенберг, последовавший за невестой и остановившийся в нескольких шагах от толпы.
Его голос звучал странно, как незнакомый, в лице не было ни кровинки, а темные глаза, следившие за обоими, горели недобрым огнем.
Эрна вздрогнула, а Вольфганг быстро обернулся: ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что отныне у него есть смертельный враг, что следовало овладеть собой перед столькими посторонними свидетелями.
— Дело могло кончиться очень плохо, — сказал он с напускным спокойствием. — Сначала взрыв никак не удавался, а потом произошел слишком рано — раньше, чем мы успели отойти в безопасное место. К счастью, в последнюю минуту всем удалось отскочить в сторону, но все-таки двое ранены, хотя, кажется, легко, остальные каким-то чудом избежали опасности.
— Но вы сами ранены! — воскликнул один из инженеров, указывая на окровавленный лоб Эльмгорста. Вольфганг вынул из кармана платок и прижал его к ране, которую заметил только теперь.
— Это пустяки, о которых и говорить не стоит, должно быть, меня задело осколком. Позаботьтесь о раненых, им надо сейчас же сделать перевязку. Мне очень жаль, — обратился он к Эрне, — что происшествие так напугало вас.
— По крайней мере, мою лошадь, — ответила девушка, к которой быстро вернулось присутствие духа. — Она понесла, и я не могла сдержать ее.
Объяснение было совершенно правдоподобно, и окружающие поверили ему, оно вполне разъясняло стремительное появление молодой девушки, ее очевидный страх и волнение. Только двое не были обмануты: Вольфганг, которому эти минуты страха дали уверенность в любви Эрны, и Вальтенберг, все еще остававшийся на прежнем месте и не сводивший с них глаз. Его голос звучал горькой насмешкой, когда он заметил:
— Значит, могло бы случиться еще второе несчастье. Ты уже успокоилась, Эрна?
— Да, — сказала она беззвучно.
— Так будем продолжать путь. До свиданья, господин Эльмгорст! Вольфганг поклонился холодно и сдержанно. Он в точности понял, что значило это «до свиданья!», но спокойно повернулся к раненым, которым в самом деле не грозила опасность. Его собственная рана тоже была пустячной: пролетевший мимо осколок камня только задел его лоб. Все происшествие кончилось удивительно счастливо.
Но так только казалось: тот, кто увидел бы лицо Вальтенберга, был бы другого мнения. Он ехал подле невесты молча, ни разу не взглянув на нее; минуты шли, прошло четверть часа, наконец, Эрна не выдержала.
— Эрнст! — тихо позвала она.
— Что прикажешь?
— Пожалуйста, повернем домой, погода становится все сомнительнее, а мы можем теперь вернуться по шоссе.
— Как тебе угодно.
Они повернули лошадей и поехали назад по другой дороге. Опять наступило молчание. Эрна знала, что выдала себя, но ей легче было бы выдержать самый необузданный взрыв ревности со стороны жениха, чем это угрюмое, грозное молчание. Правда, она боялась не за себя, но тем необходимее было объясниться с ним по приезде домой. Однако Эрнст предупредил ее намерение: у крыльца виллы он помог ей сойти с лошади, а сам сейчас же вскочил опять в седло.
— Ты уезжаешь? — спросила Эрна, оторопев.
— Да.
— Останься, Эрнст! Я хотела просить тебя…
— Прощай! — коротко и резко перебил он ее и поднял лошадь с места в галоп, оставив Эрну одну в неописуемом страхе, от которого сжималось ее сердце: ведь она не знала, что он хочет сделать.
Доехав до леса, Эрнст сдержал лошадь и медленно поехал между темными соснами. Он не хотел объяснения, так как и без того знал все. Но среди бури, поднявшейся в его душе, вдруг, как молния, вспыхнуло жгучее чувство удовлетворения: тень, так долго терзавшая его, воплотилась, и теперь он мог вызвать ее на бой и уничтожить!
20
Наступил вечер. Эльмгорст уже с полчаса сидел в своем кабинете с доктором Рейнсфельдом; судя по их лицам, предмет разговора был очень серьезен, особенно Бенно был взволнован.
— Так вот каково положение дел! — закончил он. — Гронау пришел ко мне тотчас после разговора с Нордгеймом, и как ни старался я убедить его отказаться от его намерения, остался при своем. Я доказывал, что это будет стоить ему места у Вальтенберга, который не потерпит такого выступления против своей невесты, что у него нет в руках прямых улик, что Нордгейм не остановится ни перед чем, чтобы выставить его лжецом и клеветником, — все напрасно. В ответ он в самых горьких выражениях стал упрекать меня в трусости и равнодушии к памяти отца. Бог свидетель, этот упрек несправедлив, но я не могу выступить с обвинением.
