— А вы поняли, какую шутку он с нами сыграл, уехав под предлогом того, что желает осмотреть порт Ла-Рошель? Мне рассказали, что он едва ли не бегом посетил пару кораблей и сразу умчался в Бруаж.
— Но ведь ее там уже не было!
— Марии? Конечно нет, и он об этом знал. Но это даже хуже. Он хотел увидеть дом, где она жила, лечь на кровать, на которой она спала. Он проплакал всю ночь.
Они опять вздохнули.
— До чего жесток закон любви, — сказала Мадемуазель.
— Лучше бы вовсе не знать ее, — ответила королева-мать.
Помолчав немного, они вернулись к столь занимавшему их предмету.
— Но после этой выходки он как будто бы каждую ночь проводит с королевой, — произнесла Мадемуазель.
— Да, потому что мы его вынудили. Пока он слушает и слушается нас, но я знаю, что когда-нибудь он станет более жестким и скрытным, чем его отец, мой покойный супруг — король Людовик XIII.
Снова надолго воцарилось молчание. Мысли Анны Австрийской обратились к происходящему и к предстоящим событиям.
— Еще одно возвращение в Париж… Опять въезд короля в столицу.
Карета покатилась медленнее — лошади шли в гору. Переход на шаг после галопа разбудил Анжелику. Она старалась не двигаться, чтобы не потревожить глубокий сон Флоримона.
— Столько возвращений! — продолжала королева-мать. — И чаще всего — в тревоге, никогда не зная наперед, придется ли дрожать от страха или от радости… И не окажемся ли мы вновь пленниками этих стен.
Возвращение из Сен-Жермена… Возвращение из Компьена… После мира в Рюэле…[199]
Ее голос зазвенел радостью и гордостью.
— Но он становится все красивее! Все царственнее! И все чаще крики ненависти сменяются криками любви: «Да здравствует король! Да здравствует король!» А теперь еще и торжественный въезд вместе с юной королевой! Кардинал принес нам мир!.. Я даже представить себе не могу, как будет ликовать народ.
— Да, это будет великолепно, — восторженно отвечала Мадемуазель.
Глава 18
Королевская свита, сопровождавшая своего сюзерена, остановилась в Фонтенбло — великолепной резиденции французских монархов, раскинувшейся к юго-востоку от Парижа; и только Мадемуазель, торопившаяся в Тюильри, оставила ее. Нужно было дать столице немного времени, чтобы та успела принарядиться к одному из крупнейших празднеств XVII века и воздвигнуть триумфальные арки.
— Мы прибудем в Париж еще до полудня, — сообщил Андижос Анжелике, когда на следующий день она вместе с Флоримоном устроилась в своей уже починенной карете, чтобы присоединиться к кортежу.
— Надеюсь встретить там мужа и рассчитываю, что все прояснится, — отозвалась Анжелика, — но почему такая кислая мина, маркиз?
— Да ведь вас вчера едва не убили. Не перевернись карета так вовремя, вторым выстрелом этот бродяга попал бы в цель. Пуля пробила стекло, а нашел я ее в подушке скамьи — как раз там, где должна была быть ваша голова.
— Ну, так вы сами видите, что удача на нашей стороне! Это, должно быть, счастливое предзнаменование: теперь фортуна будет к нам благосклонна.
Сознание того, что они скоро доберутся до Парижа, заметно улучшило настроение.
Начиналось настоящее утро Иль-де-Франса — свежее, бодрящее, ослепительно солнечное. Дорога вскоре стала более оживленной, а это означало, что они приближались к большому городу.
Все чаще попадались дворцы и отели, огороженные коваными решетками. Между маленькими, плотно стоящими домами, все более многочисленными, еле втискивались огороды и фруктовые сады, и все это сливалось в деревеньки и поселки, следовавшие друг за другом почти без перерыва.
Анжелика решила, что они в Париже, когда карета еще только катилась по пригороду. Оказавшись за воротами Сент-Оноре, Анжелика была разочарована при виде узких грязных улиц. Их шум отличался от уличного шума в Тулузе, он казался более резким, более крикливым и беспокойным. Громкие голоса торговцев, правивших экипажами кучеров и бежавших перед портшезами лакеев сливались в сплошной рев, напоминавший раскаты грома перед грозой. В горячем, смрадном воздухе Парижа не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.
* * *
Более двух часов карета Анжелики, сопровождающий ее верхом Бернар д’Андижос, повозка с вещами и оба конных лакея добирались до квартала Сен-Поль. Затем они выехали на улицу Ботрейи[200] и замедлили ход.
Зеваки пристально разглядывали экипаж, стараясь рассмотреть гербы на дверце. Кое-кто с возмущенным видом отворачивался. Уличные ребятишки сперва с криками подбежали к экипажу, потом в ужасе отпрянули и, наконец, снова окружили карету и всадников, показывая на них пальцем.
Анжелика, у которой из-за тряски разболелась спина, пыталась отыскать глазами нужный дом среди целого ряда новых зданий и не обращала внимания на происходящее. Но когда кучер остановил лошадей перед перегородившей дорогу повозкой с сеном, она услышала, как какой-то человек, стоя на пороге маленькой лавки, воскликнул: «Это герб дьявола!» После чего он нырнул внутрь и захлопнул за собой дверь.
— Кажется, местные жители принимают нас за цыган, — поджав губы, изрекла Марго. — Жаль, что мессир граф не построил отель возле Люксембургского дворца. В свое время я прислуживала там его ныне покойной тетке.
— Может быть, Куасси-Ба вышел из повозки и так напугал этих людей?
— Вот еще одно доказательство тому, что они невежи и варвары, ни разу не видевшие мавра.
Карета остановилась перед огромными воротами из светлого дерева с резными бронзовыми запорами и дверным молотком. За невысокой стеной, сложенной из белого камня, виднелись двор и здание, построенное по последней архитектурной моде: облицованное каменными плитами, с высокими оконными проемами, прозрачными стеклами и слуховыми окнами. Крыша, покрытая новой черепицей, блестела на солнце.
Лакей открыл дверцу кареты.
— Мы на месте, мадам, — произнес маркиз д’Андижос.
Но сам остался сидеть верхом на лошади и лишь ошеломленно смотрел на портик. Анжелика спрыгнула на землю и направилась к маленькому домику, который, видимо, предназначался для привратника, охранявшего дом.
Начиная волноваться, она позвонила. То, что привратник не вышел открыть главные ворота, выглядело как недопустимое пренебрежение обязанностями. Но звука колокольчика как будто никто не слышал. Стекла в домике были грязными, и весь он казался нежилым.
Только тогда Анжелика обратила внимание на портик, который Андижос продолжал разглядывать с таким изумлением. Она приблизилась. Поверх портика была наброшена сеть из красных бечевок, густо заляпанная восковыми печатями. Воском был прикреплен и яркий от солнечного света белый листок бумаги.
