– И ведь не сразу ушли… – шептал Оллан, поеживаясь. – Я ж видел – у ворот болтались, у забора крыс этот все принюхивался… Потом ушли. Ох, не нравится это мне… Будь они одни, я бы, может, не беспокоился бы особо и не говорил вам идти со двора, но крыс этот непонятный… В жизни таких не видел и не слышал даже… Вот и думаю теперь: а вдруг они вернутся, чего другое приволокут? Еще посильнее нюхливое…
Он не врал. Ни капельки. И в том, что он говорил, был нешуточный резон: Сварог давно уже уверился, что Одо – персонаж весьма непростой. Действительно, может найтись кто-нибудь более изощренный в следопытском искусстве, чем этот непонятный «крыс»…
Лавочник вытер рукавом обильный пот со лба. Продолжал прямо-таки с мольбой:
– Вы уж не посетуйте, ваша милость, но думаю я в первую очередь о себе. Вы б на моем месте тоже так думали. У меня ж дети… Да и вам, в случае чего, несдобровать… Сказочку эту про сбежавшего гончака пусть в своей башке рассказывают… – он оглянулся по сторонам. – Выходит, господин Сувайн… к вашим невзгодам имеет некоторое касательство? (Сварог кивнул). Вот даже как… Уж про это я не думал. Слухи ходили, но так себе, пустяковые, да и шептались людишки несерьезные… А вот про другое… Если вы не знаете, то городом, да и всей читой[9] правит вовсе даже не бургомистр, а именно что господин Сувайн. Бургомистр – так себе, тряпка… И люди серьезные среди своих про господина Сувайна давно уже говорили всякое… Тут и контрабанда, и шалости на Большом Тракте, и много чего еще… Егеря эти его – они, болтают, не только егеря… А теперь еще и вон что оказалось… По правде сказать, шепчутся давно и много – и только… Потому что, рассуждая на практический крестьянский манер, нам, горожанам, ни от господина Сувайна, ни от его егерей никогда не было ни малейшего вреда. Так что… Коли уж нас никто не трогает… Остается болтать втихомолочку. Правда – вещь, конечно, хорошая, святая, можно сказать, вещь. Только кто ж тут будет искать правду ради правды, когда – хозяйство и дети? Это в столицах всякие тайные полиции и Звездные Палаты, а в нашей глуши до простого коронного полицейского неделю на повозке трястись… Тем более что никому никакого вреда… Может, в ваших местах и рассуждают по-иному, да там наверняка жизнь другая. Ну, а мы – уж такие, какие мы есть… Выше головы не прыгнешь, плетью обуха не перешибешь, пожар из стопочки не зальешь… Верите вы или нет, но я, правда, не только за себя боюсь. Вы со мной были по-честному, и я к вам по-честному… А ну как они, если уж занимаются этаким, пустят по следу кого посильнее? Мало ли на этом свете всякой нечисти?
Сварог молчал, уставясь в землю. На душе стало невыносимо мерзко: только-только показалось, что обрел надежное укрытие…
– Я, конечно, понимаю, что нехорошо этак вот со двора вышибать… – сказал Оллан. – И думаю, вам ведь ясно, в первую очередь не о собственной шкуре даже, а о детях… Презираете?
Сварог отрицательно замотал головой. Не было у него сейчас права презирать. Такова уж здешняя селяви. В конце концов, не выдал, хотя мог сдать в два счета…
– Нужно вам к мэтру Гизону, вот что, – уверенно произнес Оллан. – Ученый человек, и далеко не весь ум пропил. Если и не поможет, то, может, знает что… Я вам подробно объясню, где у него домишко, ага?
Сварог кивнул. Оллан тем временем вытянул из кармана нечто наподобие платка, свернутого длинным тонким жгутом.
– Давайте я вам на шею повяжу, ваша милость, – сказал он деловито. – Тут, стало быть, все остальные ваши денежки, на которые вы еще наестся не успели. Два аурея, двадцать один серебряный сестерций, две ливры, семигрошевик. Все в точности, как надлежит. Мало ли при каком случае вам деньги пригодятся, а мне чужого не надо, я на заработанное жить привык…
Сварог позволил обвязать себе шею платком: черт его знает, вдруг и пригодится…
– Я бы вам еще и колбасы на дорогу дал, – сказал Оллан, тщательно проверив узел. – Но ведь увидят собаку с колбасой в пасти, камнями пулять начнут, подумают, сперла… Вот так, теперь не сорвется и не размотается… Пойдемте, я вас задней калиткой выведу…
«Хороший ты все-таки мужик, – подумал Сварог, вставая. – Удастся выкрутится из этой напасти – подъеду к лавке во всем надлежащем королевском величии, золота насыплю… А конопушке надену на шею что-нибудь такое, что все подруги от зависти дружно скончаются…»
Вслед за Олланом он прошел меж конюшней и коровником, свернул за конюшню. Там в высоком заборе обнаружилась приземистая калиточка – человеку пролезть, в три погибели согнувшись, ну, а собаке – запросто.
– Еще отец в молодости устроил, – сказал Оллан. – Тогда войны и до нас докатывались, мало ли что… Значит, вот так – через сад, потом налево, у первого колодца с деревянной крышей – он там один такой – сворачиваете в переулок, где слева солидная усадьба с зелеными воротами…
…Очень быстро Сварог обнаружил, что отношение к нему аборигенов изменилось разительно. Вчера он был для всех пустым местом, ну, а нынче – совсем наоборот…
Толстая тетка, тащившая из огорода ворох огромной моркови, завидев Сварога сквозь невысокий заборчик, более всего похожий на земной штакетник, так и застыла, разжала руки, морковь посыпалась наземь, а тетка, не обращая на это внимания, развернулась и, переваливаясь, затрусила в огород, вопя:
– Дампи! Дампи! Иди сюда скорей!
Сварог прибавил ходу. Из огородов, со дворов – повсюду, едва заметив его, реагировали примерно так, как та тетка: кто впадал в ступор, кто начинал звать домочадцев. Несомненно, весь город уже знал, что к чему…
Оставалось совсем немного до цели, когда с повозки, медленно ехавшей по узкой улочке, соскочили трое местных и, растянувшись цепочкой, перегородили дорогу, таращась на него радостно-удивленно.
– Ну точно, кум, – пропыхтел один. – Как две капли… Эй, фью! Фью! Хорошая собачка! Иди сюда, колбаски дам…
Остальные молча надвигались, изображая умильные улыбки и делая подзывающие жесты. Чуть сбавив скорость, Сварог направился прямо к ним с самым доброжелательным видом, улыбаясь по-собачьи и махая хвостом – а в последний момент, оказавшись рядом, рывком проскочил меж двумя разомлевшими от нечаянной удачи аборигенами и припустил наутек. За ним кинулись, но куда уж трем брюханам солидных лет догнать собаку…
Обошлось. Так, кривая улочка, состоящая из одних заборов, круглый каменный колодец, заброшенная рощица из вязов, канава…
Похоже, он вышел в нужное место. Со всех сторон – высокие глухие заборы (как он уже знал, свойственные огородам, где выращивают самую дорогую ягоду наподобие клубники и еще какой-то чисто местной, синей, во рту тающей), пригородный лесок… Вот и покосившийся штакетник (будем уж называть его так, как привычнее), окружающий небольшой домик: одноэтажный, каменный, с заметно покосившейся крышей. Ни единого прохожего или повозки – глухая окраина…
Присмотревшись к калитке, он решительно толкнул ее носом и вошел. Остановился, втянул ноздрями воздух – и обходя дом, пошел на запах немытого тела, заношенной одежды и застарелого перегара.
Там, на задворках, как и следовало ожидать, обнаружился источник запахов, сиречь мэтр Гизон. Бывший почтенный книжник, а ныне пролетарий умственного труда сидел на дряхлой лавочке и задумчиво взирал на ветхий штакетник, за которым тянулся заросший бурьяном пустырь, а за пустырем – чахлая рощица. К превеликой радости Сварога, земля здесь была песчаная, рыхлая, идеально подходившая для его целей.
Он подошел, толкнул Гизона в бок носом. Тот медленно повернулся, глядя с таким видом, словно ничуть не удивился нежданному гостю, пусть и четвероногому. Сварог принюхался. Положительно, пахло только вчерашним, к опохмелке маэстро пера еще не приступал, возможно, и денег нет, и из дома вынести на продажу уже нечего.
Решивши брать быка за рога, Сварог повернулся и в два счета нацарапал на песке рядом с разношенным башмаком хозяина: Я – ЧЕЛОВЕК. Тем же алфавитом, что и прежде. Буквы получились кривые и корявые, но уж член Сословия Совы мог прочесть без труда.
