Читаем без скачивания Роканнон - Урсула Ле Гуин

У Анарреса не было флага, которым можно было бы размахивать; но среди плакатов, объявлявших о всеобщей забастовке, и сине-белых знамен Синдикалистов и Рабочих-Социалистов виднелось много самодельных плакатов с изображением зеленого Круга Жизни — старинного, двухсотлетней давности, символа Одонианского движения. Все флаги и плакаты ярко горели на солнце.

Хорошо было оказаться на улице после всех этих запертых комнат, в которых он прятался. Хорошо было шагать, размахивая руками, вдыхая чистый воздух весеннего утра. Быть среди такого множества людей, в такой огромной толпе; тысячи людей шагали вместе, заполнив не только широкую магистраль, по которой проходил их путь, но и все боковые улочки, и это было страшно, но и радостно. Когда они запели, радость и страх перешли в слепое ликование; глаза Шевека наполнились слезами. Тысячи голосов слились в одной песне; она мощно звучала в глубоких улицах, смягченная открытым воздухом и расстоянием, неразборчивая, потрясающая. Пение передних рядов, ушедших по улице далеко вперед, и пение бесконечной толпы народа, шедшей позади них, не совпадали по фазе из-за расстояния, которое должен был пройти звук, поэтому мелодия, казалось, все время отставала и нагоняла сама себя, как канон, и все части одной и той же песни звучали одновременно, в один и тот же момент, хотя каждый пел всю песню подряд, с начала до конца.

Шевек не знал их песен и только слушал; и музыка словно несла его; но вдруг из передних рядов по громадной медленной людской реке донеслась, волна за волной, знакомая ему мелодия. Он поднял голову и запел вместе с ними, на своем родном языке, так, как выучил ее когда-то, эту песню — Гимн Восстания. Двести лет назад его пел на этих улицах, на этой самой улице, этот народ, его народ.

Тех, кто спит глубоким сном,

Разбуди, с востока свет!

Разорвется в клочья тьма,

Будет выполнен обет.

В рядах вокруг Шевека замолчали, чтобы слышать его, и он запел громко, улыбаясь, шагая вперед вместе с ними.

На Капитолийской Площади собралась, быть может, сотня тысяч человек, а быть может, и больше. Отдельных людей, как частицы в атомной физике, невозможно было сосчитать, как невозможно было установить местонахождение и предсказать поведение каждого. И все же эта огромная масса — как масса — делала то, чего от нее ждали организаторы забастовки: она собралась, шагала строем, пела, заполнила Капитолийскую Площадь и все окружающие ее улицы, стояла, беспокойная и все же терпеливая в своей бесчисленности, под ярким полуденным солнцем и слушала ораторов, голоса которых, беспорядочно усиленные репродукторами, отражались от залитых солнцем фасадов Сената и Директората и, повторенные эхом, дребезжали и шипели, перекрывая непрерывный, тихий, безграничный шум самой толпы.

Шевек подумал, что здесь, на площади, стоит больше людей, чем живет во всем Аббенае, но эта мысль была лишена смысла — попытка количественно выразить непосредственный опыт. Он стоял с Маэддой и остальными на ступенях Директората, перед колоннами и высокими бронзовыми дверями, и смотрел на подрагивающее, неяркое поле лиц, и слушал, как они слушают ораторов: не слыша и не понимая в том смысле, в каком слышит и понимает отдельный разумный человек, а, скорее, так, как человек рассматривает и слушает собственные мысли, или как мысль человека воспринимает и понимает его внутреннее «я». Когда он начал говорить, это мало отличалось от того, как он слушал. Им не двигала никакая собственная сознательная воля, он не чувствовал смущения. Однако его немного отвлекал многократно повторенный звук его собственного голоса, доносившийся из дальних репродукторов и отражавшийся от каменных фасадов зданий, поэтому он иногда запинался и говорил очень медленно. Но он ни разу не запнулся в поисках нужного слова. Он высказывал на их языке их мысли, их сущность, хотя говорил только то, что давным-давно сказал из своей самоизоляции, из центра своего существа.

Нас объединяет наше страдание. Это не любовь. Любовь не подчиняется разуму, а когда ее принуждают, превращается в ненависть. Связь, соединяющая нас, лежит за пределами выбора. Мы — братья. Мы братья в том, что разделяем друг с другом. Мы познаем наше братство в боли, которую каждый из нас должен терпеть в одиночестве, в голоде, в бедности, в надежде. Мы знаем наше братство потому, что нам пришлось узнать его. Мы знаем, что нам неоткуда ждать помощи — только друг от друга, что ничья рука не спасет нас, если мы сами не протянем друг другу руку. И рука, которую протягиваете вы, пуста, так же пуста, как моя. У вас нет ничего. Вам ничего не принадлежит. Все, что у вас есть, — это то, чем вы являетесь, и то, что вы даете.

Я здесь, потому что вы видите во мне обещание, обет, который мы дали двести лет назад, в этом городе — обет, который выполнен. Мы, на Анарресе, выполнили его. У нас нет ничего, кроме нашей свободы. Нам нечего дать вам, кроме вашей собственной свободы. У нас нет никаких законов, кроме единственного принципа — принципа взаимной помощи отдельных личностей. У нас нет правительства, кроме единственного принципа свободной ассоциации. У нас нет государств, нет наций, нет президентов, премьеров, вождей, генералов, хозяев, банкиров, помещиков, зарплаты, благотворительности, полиции, солдат, войн. И многого другого у нас тоже нет. Мы не владеем, мы делимся друг с другом. Мы не процветаем. Никто из нас не богат. Никто из нас не могуществен. Если вам нужен Анаррес, если вы стремитесь к такому будущему, то я говорю вам: вы должны придти в него с пустыми руками. Вы должны войти в это будущее одни, и голые, как ребенок входит в мир, в свое будущее — без всякого прошлого, без всякой собственности, и его жизнь полностью зависит от других людей. Вы не можете брать то, чего не отдавали, и вы должны отдать себя. Вы не можете купить Революцию. Вы не можете сделать Революцию. Вы можете только быть Революцией. Она у вас в душе — или ее нет нигде.

Когда он заканчивал речь, его голос начали заглушать треск и рев моторов приближавшихся полицейских вертолетов.

Он отошел от микрофонов и, щурясь от солнца, посмотрел вверх. То же сделали и многие в толпе, и движение их голов и рук было похоже на движение колосьев под ветром на залито солнцем поле.

Шум вращающихся пропеллеров вертолетов в огромной каменной коробке Капитолийской Площади был невыносим — грохот, тарахтение, тявканье — словно голос исполинского робота. Он заглушал треск пулеметных очередей с вертолетов. Даже когда шум толпы перешел в смятенный вопль, сквозь него все равно был слышен грохот вертолетов, бессмысленный вой боевой техники, лишенное значения слово.

Вертолеты сосредоточили огонь на тех, кто стоял на ступенях Директората или ближе всего к ним. Портик здания, с его колоннами, мог служить укрытием для стоявших на ступенях и в несколько секунд был забит до отказа. Люди в панике кинулись в восемь улиц, отходивших от Капитолийской Площади, и шум толпы перешел в вой, похожий на вой урагана. Вертолеты кружили над самыми головами людей, но было не понять, стреляют ли они еще или перестали — в толпе была такая давка, что убитые и раненые не падали.

Окованные бронзой двери Директората рухнули с грохотом, которого никто не услышал. Толкаясь, давя друг друга, люди кинулись к ним, чтобы скрыться от стального дождя. Они сотнями проталкивались в огромные мраморные залы; некоторые пригибались и прятались в первую попавшуюся нишу, другие пробивались дальше, чтобы пройти насквозь и выйти черным ходом, третьи оставались, чтобы до прихода солдат переломать все, что удастся. Когда солдаты пришли, промаршировали в своих аккуратных черных мундирах вверх по ступеням среди мертвых и умирающих мужчин и женщин, они увидели на высокой, серой, отполированной стене огромного вестибюля слово, написанное на высоте глаз человека широкими мазками крови: ДОЛОЙ.

Солдаты выстрелили в мертвеца, лежавшего ближе всего к надписи; а когда Директорат снова привели в порядок, это слово смыли со стены водой, мылом и тряпками, но оно осталось; оно было сказано; оно обрело значение.

Шевек понял, что идти дальше с его спутником невозможно — тот все больше слабел и начал спотыкаться. Идти было некуда, но надо было уйти подальше от Капитолийской Площади. Остановиться тоже было негде. На бульваре Месээ толпа дважды пыталась оказать полиции сопротивление, но позади полиции шли армейские бронемашины, которые погнали людей вперед, к Старому Городу. Оба раза черные мундиры не стали стрелять, хотя с других улиц доносились выстрелы. Вертолеты с грохотом кружили над улицами, уйти от них было невозможно.

Спутник Шевека шел с трудом, дышал судорожно, со всхлипами, и хватал воздух открытым ртом. Шевек уже несколько кварталов наполовину вел его, наполовину тащил на себе, и теперь они далеко отстали от основной части толпы. Пытаться догнать ее было бесполезно.