Киликтук отъехал от лодки, как ему велел Кунар, а когда оглянулся, там уже занялось пламя, взметнувшееся над бортами. Так последний из Иннуховик ушел из нашей земли в те небесные выси, куда, как он нам рассказывал, попадают воины, когда приходит их срок.
Минуло много лет, ушло и много поколений моего народа, жившего в довольстве благодаря полученному в дар луку. Больше мы не боялись Иткилит и, гордые своей силой, выступили против них. Мы загнали их в леса на юг так далеко, что через некоторое время о них здесь уже почти никто и не помнил. Мы расселились по всему простору тундры.
Но во времена моего деда чужестранцы вернулись.
На этот раз они пришли не к нам, а в южные леса и подружились с Иткилит. У них не было железных пластинок ни на груди, ни на голове, и назывались они не Иннуховик. Это были люди твоего народа, которых назвали Каблунаит. Каблунаит одарили Иткилит, и самым главным их подарком были ружья.
Тогда Иткилит припомнили то, что мы сделали с их соплеменниками в те давние, но навсегда памятные им времена.
Они снова начали выходить из своих лесов, сначала отдельными группами, потом сотнями, и подарок Кунара оказался бессилен. Они убивали нас из ружей с огромных расстояний и рыскали по всей тундре, поэтому моему народу пришлось бежать на север, почти до самого побережья вечно скованного льдами моря.
Казалось, принесенные Каблунаит ружья уничтожат нас вконец, и скорее всего так и случилось бы. Но однажды летом Иткилит не пришли в тундру, и так лето за летом; тогда мы понемногу снова начали расселяться по нашим землям.
Иткилит перестали совершать набеги на нас, потому что тысячи их погибли — умерли от сжигающего их тела огня, который заставлял плоть гнить и смердеть, когда жизнь еще теплилась в них. Мы знаем это потому, что тот огонь, второй дар Каблунаит, пронесся и по нашим равнинам и мой народ погибал, сгорая в нем.
Теперь в тени лесов укрывается лишь жалкая горстка Иткилит, а широкие просторы тундры, где некогда жил мой народ, почти совсем обезлюдели.
Таков конец. Но началось все именно с того лука, что я держу в руках».
Совсем стемнело, и костер почти потух. Хекво поворошил угли, и огонь снова разгорелся от ночного ветерка. Отвернув от меня лицо, он бросил арбалет в костер, и я едва смог расслышать: «Возьми обратно свой подарок, Кунар. Унеси его обратно в земли Иннуховик и Каблунаит… Здесь он уже сделал свое»[34].
Соединенные
С тех пор как смерть затянула петлю на Ангутне и Кипмике, память о них жила среди людей Великих равнин. Но смерти оказалось мало этой добычи, и она одну за другой отобрала все их жизни, пока некому стало больше помнить. И все же последний из рода успел перед смертью поведать эту историю чужестранцу, вот почему Ангутна и Кипмик смогут еще на время избежать забвения.
История эта началась одним летним днем, когда Ангутна был еще мальчиком. Взяв отцовский каяк, он добрался в нем по тихим глубоким водам озера, называемого Обжорой, до узкого пролива Мускусного Быка. Там он вытащил каяк на берег к подножию нависающих над водой скал и осторожно начал взбираться наверх под низким, затянутым тучами небом. Он охотился на Тукту — оленя, служившего источником существования для тех, кто жил в сердце тундры. Люди его племени знали о море только по легендам. Для них тюлени, моржи и киты были волшебными существами. А широкорогие олени дарили саму жизнь.
Ангутне повезло. Выглянув из-за выступа скалы, он увидел трех оленей, отдыхающих на широкой каменной ступеньке, и услышал, как бурчало у них в животах. Они не спали, и то один, то другой бык поднимал голову, пытаясь отогнать черные тучи мух, льнущих к ноздрям и ушам; поэтому Ангутне пришлось сантиметр за сантиметром ползком продвигаться вперед. Прошел час, прежде чем он преодолел двадцать ярдов, но Ангутна двигался чрезвычайно осторожно, так что быки и не подозревали о его присутствии. Оставалось проползти не больше двух ярдов, чтобы можно было наверняка уложить оленя стрелой из своего короткого лука.
Но вдруг через гонимые ветром серые редеющие облака прорвались жаркие лучи солнца и упали на спину мальчика и на густой мех оленей. Тепло оживило их, и один за другим они начали подниматься на ноги. Теперь олени забеспокоились, насторожились и были готовы в любой момент сорваться с места. Ангутна застыл в мучительной нерешительности. Он впервые решился в одиночку выследить Тукту и верил: если его первая охота окажется неудачной, это будет дурным предзнаменованием на всю жизнь.
Однако солнечные лучи осветили не только оленей и мальчика. Они проникли в узкую расщелину над уступом скалы и разбудили пятерых спящих там детенышей песца. Их кошачьи серые мордочки показались наружу. Маленькие песцы близоруко щурились от слепящего блеска озера и окрестных скал. Своими черными, затуманенными еще после сна глазками они глядели на яркую картину с мальчиком и оленями, но, желая побольше увидеть, щенки позабыли первую заповедь дикой природы: видеть и слышать все, оставаясь невидимым и неслышимым. Они легко подбежали к краю расщелины и, смешно копируя заливистый лай напавшего на след взрослого песца, визгливо затявкали на странных зверей внизу.
Олени повернули свои тяжелые головы на звук, тревожно поводя ушами, пока не увидели суетящихся на карнизе высоко над ними щенков. Они продолжали наблюдать за молодыми песцами и поэтому не заметили молниеносного броска мальчика.
Резко прозвенела спущенная тетива, и почти сразу же послышался глухой звук удара вонзившейся в тело стрелы. Олени поскакали к обрывистому склону, ведущему к озеру, но один из них споткнулся, упал на колени, а потом боком заскользил вниз. Одно мгновение — и Ангутна оказался на нем. Медный нож мальчика вошел точно между шейными позвонками оленя, и тот перестал двигаться.
Любопытство щенков теперь переросло все границы. Один из них так далеко свесился с карниза, что потерял равновесие. Он лихорадочно заскреб задними лапами по гладкой поверхности камня, а передние уже молотили воздух. Скала отбросила его, он, кувыркаясь, описал в воздухе крутую дугу и упал в мох почти у самых ног Ангуты.
Щенок был слишком сильно оглушен, чтобы сопротивляться, когда мальчик поднял его за хвост. Ангутна осторожно коснулся пальцем головы зверька и, когда тот не укусил его, громко рассмеялся. Его смех раскатился среди окрестных холмов и донесся до ушей матери щенят, охотившейся далеко от своего логова; звук подстегнул бегущих прочь двух оставшихся в живых оленей и долетел до слуха парящего высоко в небе ворона.
Тогда мальчик сказал щенку:
