Значит, Микоян придумал историю с убийством?
Судя по всему, Литвинова действительно собирались уничтожить — тем же способом, что и художественного руководителя Государственного еврейского театра, председателя Еврейского антифашистского комитета, народного артиста СССР Соломона Михайловича Михоэлса. Его предпочли не арестовать и судить, а зверски убили в январе 1948 года, во время его поездки в Минск. Потом сотрудники Министерства госбезопасности довольно неумело инсценировали наезд автомобиля.
Никита Сергеевич Хрущев рассказывает в своих воспоминаниях: «Когда подняли ряд документов после смерти Сталина и допросили работников МГБ, то выяснилось, что Литвинова должны были убить по дороге из Москвы на дачу. Есть там такая извилина при подъезде к его даче, и именно в этом месте хотели совершить покушение. Я хорошо знаю это место, потому что позднее какое-то время жил на той же самой даче. К убийству Литвинова имелось у Сталина двоякое побуждение. Сталин считал его вражеским, американским агентом, как всегда называл все свои жертвы агентами, изменниками Родины, предателями и врагами народа. Играла роль и принадлежность Литвинова к еврейской нации».
Анастас Иванович Микоян, похоже, тоже читал эти документы, и, видимо, сталинский план отложился в его памяти как реальность…
Почему же Литвинову было позволено умереть в своей постели? Он уже давно был на пенсии, не играл в политике никакой роли. И главное — Сталин до конца жизни сохранил к нему какую-то симпатию, поэтому составленные в Министерстве госбезопасности зловещие планы так и остались на бумаге. Но Литвинов об этом не мог знать. С того момента, как его сняли, с мая 1939 года, и до своего последнего часа он каждую ночь клал рядом с собой револьвер. Решил, что пустит себе пулю в лоб, но не позволит себя арестовать.
Умирая, он оставил два письма. Одно Сталину — о просчетах во внешней политике, о войне в Корее. Второе — родным. В последнем письме Литвинов писал своей внучке: «Пусть продажные историки сколько угодно игнорируют меня, вычеркивают мое имя из всех трудов и энциклопедий. Но придет время, когда народ вспомнит и обо мне».
В 1955 году в Англии была издана книга Литвинова «Записки для дневника». Их назвали «псевдомемуарами», утверждали, что это фальшивка. Но не все так просто. Тогдашний председатель КГБ Иван Александрович Серов доложил президиуму ЦК со слов вдовы Айви Вальтеровны, что Литвинов, уезжая из США, оставил ей свои записи «наподобие дневника (отпечатанные на машинке)». Айви еще некоторое время находилась в Америке. Когда и она поехала в Москву, то эти записи оставила на хранение американскому журналисту Дж. Фриману. Они и стали книгой, которая, по мнению КГБ, носит антисоветский характер…
Максим Литвинов не был ни оппозиционером, как его предшественник Троцкий, ни диссидентом, кем станет его внук Павел, который участвовал в знаменитой демонстрации 25 августа 1968 года против ввода советских войск в Чехословакию.
21 августа 1968 года советские войска вошли в Чехословакию. 25 августа внук советского наркома Павел Литвинов и еще шесть человек пришли на Красную площадь и, сев на парапет возле Лобного места, развернули лозунги: «Руки прочь от Чехословакии!», «За вашу и нашу свободу!», «Позор оккупантам!». Манифестация продолжалась всего несколько минут, потому что прибежали сотрудники КГБ и всех арестовали. В октябре состоялся суд. Павел Литвинов получил пять лет ссылки.
Я разговаривал с его родителями: Михаилом Максимовичем и Флорой Павловной. Михаил Литвинов по профессии авиационный инженер. Флора Литвинова — физиолог, последние двадцать лет проработала в Кардиоцентре. Я спрашивал, сожалел ли их сын потом об участии в демонстрации, которая переломила его жизнь?
— Нет, — ответили его родители. — Никогда.
— А остановить его вы не пытались?
— У нас в семье не принято друг на друга давить. Мы всегда уважали чужое мнение. Мы страшно боялись за сына, но нам и в голову не приходило, что мы можем на него повлиять.
В этой семье ничего не боялись и ничего не просили. При таком воспитании Павел Литвинов вырос без страха перед КГБ.
— Почему Павел Литвинов уехал из страны?
— Его, собственно, выпихнули. Он уезжать не хотел. После ссылки он вернулся, пытался преподавать. Его долго не прописывали. И КГБ не нравилось, что он встречается с академиком Сахаровым. Он как раз шел на встречу с Андреем Дмитриевичем Сахаровым, его задержали и сказали, что у него есть два пути — на Восток и на Запад. Он сказал, что на Востоке он уже был, а на Запад его никто не приглашал. Так ему немедленно организовали приглашение в Израиль и выставили из страны. Он поехал в Соединенные Штаты, преподавал в школе математику и физику.
— А почему вы не уехали?
— Нам очень понравилась Америка. Особенно в первый раз. Но уезжать не хотим.
В Праге помнят Литвиновых. И наркома иностранных дел Максима Литвинова, пытавшегося защитить страну от фашизма. И скромного преподавателя Павла Литвинова, который не мог, конечно, защитить Чехословакию от вторжения иностранных армий, но сделал все, чтобы спасти честь своей страны.
Глава 4
ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ МОЛОТОВ: «НЕ ВСЕМ ЖЕ БЫТЬ ГЕНИЯМИ»
Был момент, когда Молотов при желании мог бы возглавить страну. Микоян вспоминает, что в один из последних дней июня 1941 года члены политбюро собрались у Молотова. Пришли Маленков, Берия, Ворошилов, Микоян, Вознесенский. Все были в подавленном состоянии — немцы наступали, Красная армия не могла их остановить. Берия предложил создать Государственный Комитет Обороны и передать этому органу права ЦК партии, правительства и Верховного Совета. Все согласились. Во главе ГКО решили поставить Сталина. Возникла идея тут же к нему поехать на ближнюю дачу в Волынском. Но Молотов вдруг заговорил о том, что Сталин в последние два дня пребывает в прострации — ничем не интересуется, не проявляет никакой инициативы, словом, находится в плохом состоянии.
Неожиданно Вознесенский сказал:
— Вячеслав, иди вперед, мы пойдем за тобой.
Все поняли это в том смысле, что если Сталин не способен руководить страной в критический момент, то государство должен возглавить Молотов — в глазах всего народа он второй человек в стране.
Поехали к Сталину. Тот сидел в кресле в столовой. Увидев членов политбюро, как бы вжался в кресло и спросил:
— Зачем приехали?
«Вид у него был настороженный, какой-то странный. Не менее странным был и заданный им вопрос, — писал Микоян. — Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовать».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
