— Свят! Свят! — хозяин судорожно окрестил себя. — Суда на вас нет… Вы почто аспида в дом притащили? Господи, на все воля твоя!..
— Смею уверить, Евлампий Иванович, — Вортош воздел ладони к потолку, — уже встретились бы!.. Кабы не Ревин… Ну, все! Теперь никуда уже не денется. Поезд-то когда у нас следующий?..
— Вы это что же? — хозяин округлил глаза. — В Петербург… это… потащите?
— Всенепременно! — заверил Вортош. — Первым классом!
— Ай-я-яй! — Евлампий Иванович покачал головой. — Завезете заразу! Еще и там народу передавит! Не сладить вам, одумайтесь! Ни пули ее не берут, ни нож…
— Больно вы со страху в мистику ударились, Евлампий Иванович! Ни пули, ни нож!.. — передразнил Ревин. — Извольте заметить, многоуважаемый, что предыдущий экземпляр был женского полу, а этот, пардон, мальчик!.. Все трое склонились над телом навьи и разом отпрянули, когда та неожиданно распахнула свои глазищи. В голове раздался вой тысячи кошек, которому аккомпанировала тысяча вилок, скрипящих по стеклу. Вортош зажал уши, Евлампий Иванович бросился из горницы вон. Ревин же прибегнул к испытанной практике: сунул твари кулаком в челюсть. Навья зашипела, из тонкой губы ее засочилась алая струйка.
— Вы ее так забьете, Ревин, — констатировал Вортош.
— Это — он, — Ревин поскреб костяшки пальцев.
— Дела не меняет… Однако, должен признать, в противном случае оно изведет нас.
— Во-во! — поддакнул хозяин.
Но урок Ревина, видать, пришелся впрок, теперь навья тихо сидела в углу и лишь жгла людей ненавидящим взором, атаковать больше не пыталась, вынужденно изменив тактику. Явному вмешательству, предпочитая неявное, едва ощущаемое воздействие, не стихающее, правда, ни на секунду, будто долбящая камень капель. В сердце разливалась сосущая тревога, тоска заливала душу, копилась, рискуя захлестнуть через край. Евлампий Иванович пытался заткнуть выставленное окно. Ревин в меру сил содействовал. Вортош, измаявшись гнетущим присутствием, сел за отчет, думая отвлечь себя хоть чем-нибудь, но дело не ладилось. На пол летели скомканные листы. Вортош крепился, кряхтел, но, в конце концов, не выдержал:
— Черт знает что такое! Эта тварь меня с ума сведет! — он вскочил и заходил по комнате, не находя себе места. — Холодно, право, здесь… Руки даже мерзнут, — Вортош подбросил в топку несколько поленьев, на какой-то момент случайно заслонившись от злого взгляда навьи печной заслонкой. — Ну-ка, постойте-ка, постойте! — воскликнул он. — А ведь так легче! Существенно легче! Ревин с хозяином с удивлением наблюдали, как Вортош выплеснул из полупустого ведра остатки воды и с серьезным видом водрузил его себе на голову.
— Вы похожи на снеговика, — усмехнулся Ревин.
— Идите к дьяволу! — прогудел Вортош. — Пусть я смешон, но, по крайней мере, ощущаю себя человеком!
— А дай-ка и я попробую! — решился хозяин и одел чугунок. Признал, спустя минуту; — А так и правда спокойнее, гляди-ка!..
— Полагаю, железо отражает гипнотические волны, — предположил Вортош. — Вот только неудобно конечно… Но можно будет изготовить что-то вроде шлемов!..
— У меня есть решение логического толка. Позволите? — Ревин стащил с напарника ведро, повертел в руках и водрузил на голову навьи, не обращая внимания на отчаянное шипение.
— Ха-ха! — Вортош зааплодировал. — Браво, господин полковник! Вынужден признать, что армия все-таки много потеряла в вашем лице!
До Гнилой балки или просто Гнилухи, как ее называли хуторские, было рукой подать. Правда, это если идти напрямую. Но напрямую туда никто не ходил. Туда вообще никто не ходил. Лежала на месте том какая-то нехорошая печать. Коли шли за ягодой, обходили балку с широким запасом. Огибал Гнилуху и зверь, облетали стороной птицы. Даже теперь, когда болотину сковал морозец, прогулки вне проверенных, обозначенных вешками троп рискнули обернуться бедой. Сквозь снег проступали огромные коричневые пятна незамерзшей трясины. Казалось, провались туда — и тонуть станешь век, пока не опустишься до центра земли. Спеленатую навью господа оставили под присмотром Евлампия Ивановича, насилу уговорив того пару часов посторожить существо в одиночку, а сами прочно вознамерились до отъезда взглянуть на гиблое место, что поминал Сутока. Из местных проводником вызвался обходчик Седой. Не то, что вызвался конечно, а отнекивался не так рьяно, как остальные. Был обходчик неопределенного возраста, головой бел, как древний старик, и извечно пьян. Хуторяне не могли сказать, когда последний раз видывали Седого тверезым. Ступал тот уверенной поступью моряка, покачиваясь, в силу состояния своего, но не падая, и, не смотря на короткий, аккурат в расстояние между шпалами шаг, удивительно споро. Останавливался то и дело, поджидая буксующих в целине господ.
— А что же, — запыхавшись, расспрашивал Вортош, — не страшно по путям-то одному ходить?
— Страшно. Чего ж не страшно? А только ничего не поделаешь, надо! — голосом Седой говорил бесцветным и каким-то обреченным. — Где костыль вылез, где гайка отвернулась… От так…
— А особенного ничего не приключалось, необычного?
— Особенного? Не! — Седой помотал головой. — Особенного-то в работе моей нету… Тупаешь себе, столбы считаешь… Когда споешь, что б веселее… Когда навья зарядит следом, жжет затылок…
— И как же ты тогда?
— Как-как… А никак!.. Я завсегда бутылочку с собой беру. Глотнешь — и легше.
А ходить слабы они. Пару верст протащится, да и отстанет. А коли ближе подползти надумает, я ведь и ключом отмахнуть могу… От так… Да они и знают меня уже… Не донимают… Надоело, видать… Господа только и переглянулись.
— Вот она, Гнилуха эта… В подтверждение своих слов Седой извлек из-за пазухи штоф, приложился, отер губы рукавом. Вортош в недоумении поигрывал извлеченным на всякий случай браунингом и разочарованно оглядывался, пытаясь за что-нибудь зацепиться взглядом. Низина, как низина, пройдешь — не заметишь, все тот же березовый трухляк без верхушек, запорошенный кочкарник, прутья сухой пижмы, кусты лозняка. Место мало походило на возможное логово: прятаться здесь было решительно негде.
— Может, наплел все Сутока этот? — предположил Вортош.
— Может, и наплел, — Седой спорить не стал.
— Идите сюда! — позвал Ревин, ковыряя что-то носком сапога. — Глядите! Из-под снега показалась тряпица, в коей при ближайшем рассмотрении угадывался синий китель, который носят путейские чиновники. Сохранились и форменные пуговицы с перекрещенными молоточками.
— Эге, — протянул Вортош. — Вот он где отыскался… Здесь стоило лишь копнуть и на свет полезли находки одна другой хуже. Все пространство вокруг усеяли человеческие останки. Сосчитать души, нашедшие тут последнее пристанище, возможным не представлялось, да господа и не старались.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
