впервые навело меня на мысль о друге времен войны. С тем Владиславом Ковальским я познакомился в начале октября 1939 года в шотландском порту Метхил, куда прибыло из Бергена несколько наших кораблей. Не помню, был ли Ковальский членом экипажа какого-то из них или прямо в Метхиле завербовался на «Робур IV». Я тоже оказался на этом пароходе, скорее, случайно. С тех пор нас объединял не только общий кубрик, но и подлинная морская дружба. В течение двух лет мы были с ним как братья. Что еще можно сказать о фронтовой дружбе, испытанной непосильным порою трудом, бесконечными вахтами, постоянной угрозой нападения немецких подводных лодок и торпедных катеров, авиабомбами или подстерегающими в глубине тысячами мин? 20 августа 1941 года наш пароход, носивший уже новое название «Ченстохов», был торпедирован у восточного побережья Великобритании немецким катером и затонул; с тех пор с Владеком мы не виделись. Оба мы продолжали тяжелую флотскую службу, но уже на разных кораблях. Иногда до меня доходили скупые известия о нем. Под конец войны он, похоже, занялся политической деятельностью, однако наши дороги после памятного 20 августа 1941 года разошлись. На родину он, кажется, вернулся почти сразу, осенью 1945 года, тогда как я пробыл на чужбине еще два года. Доходили слухи, что он занимал какой-то видный пост в профсоюзах, вел партийную работу. Встречаться нам не приходилось.
Неужели здесь, на моем судне, я сейчас снова встречусь со старым знакомым, а быть может, все еще другом? Мне это казалось невероятным. Сколько Ковальских живет в Польше? Их, без сомнения, сотни, если не тысячи.
Чтобы удовлетворить свое любопытство и развеять сомнения, я решил, не откладывая, нанести визит новому пассажиру. И действительно, это был тот самый Ковальский. Его предупредили о посещении капитана, но он тоже не ожидал встретить меня. Мы оба были очень удивлены. Некоторое время мы стояли в дверях каюты, будто не веря своим глазам. Человек не замечает, как меняется со временем, а знакомые остаются в его памяти такими, какими он видел их когда-то. Годы состарили нас обоих. Волосы у Владека поредели, он похудел, стал как бы меньше, и только черты лица да выразительные большие глаза свидетельствовали о том, что это и в самом деле мой старый друг. И его, по-видимому, обуревали те же сомнения; он даже на секунду прикрыл глаза, словно припоминая что-то. А когда вновь взглянул на меня, глаза да и все его лицо светились радостью. Мы обнялись.
Я пригласил друга к себе в салон, где было куда просторнее, чем у него в каюте.
— Вижу, у тебя все идет отлично. Сплошные успехи, — неожиданно начал Владик, разглядывая стоящий у стены шкаф с кубками и многочисленными вымпелами за трудовые победы.
— Брось, ничего интересного.
— Ты все такой же скромный?
— Встретиться через столько лет! Кто бы мог подумать? — сменил я тему, улыбнувшись задумчиво и немного грустно.
— Да, я часто о тебе вспоминал, но во встречу уже не верил.
— Мир тесен, Владислав, а Польша еще теснее. До меня доходили слухи, что ты занимал довольно видные должности. Впрочем, гора с горой не сходится…
— А человек с человеком… Помню, как ты произнес эту пословицу двадцатого августа сорок первого года, когда «Ченстохов» затонул и наши пути разошлись. А как ты?
— Понемножку, как видишь. Болтаюсь по морям, скоро на пенсию. У меня жена, взрослые дети, двух внуков даже дождался, сносная квартира…
— Сын и дочка?
— Нет, два парня. Выше меня ростом. Один пошел по моим стопам, уже командует углерудовозом, а младший работает во внешней торговле. А у тебя?
— У меня никого. Живу один.
— Решил остаться холостяком? — рассмеялся я. — Тоже неплохо.
— Да нет…
— Вот я бы не смог.
— Не любишь одиночества?
— В сорок седьмом, едва вернувшись домой, я женился и не жалею. Придем в Гданьск, познакомлю.
— Буду очень рад. — Голос Владислава вдруг стал бесцветным. Заметив это, я внимательно посмотрел на него. Однако я не был уверен в правильности моей догадки, поэтому продолжал, но уже с несколько иным выражением лица: — Значит, говоришь, живешь один?
— Не будем об этом.
— Если огорчил, извини. Не хотел. — Я чуть виновато взглянул в лицо Владиславу.
— Ерунда.
Разговор прервался. Я не знал, что сказать. О чем говорить через столько лет? Я вглядывался в старого друга, пытаясь отыскать какую-нибудь новую тему для беседы.
— Чувствую, я невольно огорчил тебя. Прости… Прошло столько лет, мы так мало знаем друг о друге, — неуверенно заговорил я.
— Ничего, ничего, я сам виноват, — ответил Владислав; в его голосе появилась теплота: он явно извинялся за небольшое недоразумение.
— Все в порядке, — улыбнулся я. — Сейчас принесут обед, — решил я сменить тему.
— Януш, со времен войны мы страшно изменились, — одним духом вдруг выпалил Владислав, словно желая сбросить давящий на него груз.
— Ты так думаешь? — уклончиво спросил я, не зная, что имеет в виду гость.
— Да, слишком много пришлось нам пережить.
— Это верно, жизнь нас не очень-то баловала.
— И оставила на всех нас печать. На мне, на тебе, на всех, кто пережил те страшные годы.
— Печать войны, — повторил я задумчиво. — Наверное, ты прав.
— Я ее ощущаю.
— Да, тянется за нами это, тянется, — пришлось согласиться мне. — Стараешься жить сегодняшним днем, забыть о том ужасном времени и не можешь. А сегодняшний день, как назло, заставляет думать о тех годах. Деться некуда.
— Да, некуда. Сколько раз пробовал — все напрасно. Мне постоянно твердят: у тебя такой опыт, ты пережил войну, знаешь жизнь. А весь этот опыт гроша ломаного не стоит, только вниз тащит. Как привязанный к ногам балласт.
— Но на яхте или корабле без балласта в море не выйдешь: любой шквал перевернет тебя вверх дном. Трудно было бы без него пережить все повороты и бури истории. Уже после войны было время, когда я терял веру в людей, в идеалы. Взять хоть общественно-политический хаос последних лет и не менее жестокий кризис[66]. А вот все же я жив, я — человек.
— Согласен. Этот балласт помог нам пережить самые трудные годы, — признал Владислав.
— Не только. Он дал нам нечто большее. Барометр.
— Барометр? — удивился Владислав.
— Не знаю, Владислав, как ты, а я — во всяком случае мне так кажется — издалека чувствую подлость, несправедливость, всякие свинства. Что-то внутри сидит, что не дает на них спокойно смотреть, заставляет протестовать. Это я и называю жизненным барометром.
— Пан капитан, обед готов, — прервал разговор появившийся в дверях стюард. Вскоре мы с Владиславом сидели за столом.
— Рюмку коньяку?
— На судне, в
