Читаем без скачивания Седьмая чаша - К. Сэнсом

— Что это? — спросил Барак.

Локли слабо улыбнулся.

— Новые посетители всегда пугаются. Они думают, что это дьявол явился по их души. На самом деле мы просто подключены к старой канализации, которую монахи протянули в аббатство Чартерхаус. Монахи во все времена не отказывали себе в удобствах. Труба проходит под нашим подвалом, и к ней подключена большая часть соседних домов, а вода поступает из источников на Ислингтон-филдз.

— Да, — подхватила вдова, радуясь возможности увести разговор подальше от религии, — у нас даже есть собственный туалет. Нечистоты, да и вообще вся грязная вода из таверны стекают через подвал прямиком в канализацию. Вот только все время приходится напоминать сторожу Чартерхауса, чтобы он не забывал открывать сливные ворота под бывшим монастырем, а то вода скапливается и начинает бурлить, вот как сейчас. Он пьяница и постоянно забывает это делать. Там теперь никто не живет за исключением итальянских музыкантов, а с них какой спрос? Глупые иностранцы, вот и все.

Локли вновь сердито посмотрел на меня.

— Этель уже жила здесь, когда Чартерхаус бросил вызов королю и отказался признать его так называемое верховенство.[25] Приора Хафтона схватили, повесили, выпотрошили и четвертовали на Тайберне,[26] а потом его руку прибили гвоздями к воротам аббатства. Ты ведь помнишь это, Этель?

— Это было так давно, — с неохотой откликнулась миссис Бьюнс.

— И они еще клянутся в любви к Богу!

Толстое лицо Локли исказила гримаса презрения и боли. Он, так же как и Кантрелл, но по-своему, здорово пострадал от религиозных реформ.

Фрэнсис поднялся со стула.

— Что ж, сэр, мне пора снова приниматься за работу. Извините, если не сумел вам помочь.

Поколебавшись, я тоже встал.

— Спасибо, сэр. Если вспомните что-то, пожалуйста, свяжитесь со мной. Меня зовут мастер Шардлейк, а найти меня можно в Линкольнс-Инн.

— Обязательно.

Он явно испытывал облегчение оттого, что наша беседа закончилась.

— Возможно, мы зайдем к вам еще раз, — добавил я.

Лицо Локли вытянулось. Он что-то скрывал, я был в этом уверен.

— Я провожу вас.

Миссис Бьюнс встала и дошла с нами до двери. Там она оглянулась, желая убедиться, что Локли не слышит ее, и, понизив голос, торопливо заговорила:

— Не обращайте внимания на то, что он болтал про религию, сэр. Фрэнсис привык к жизни в аббатстве, а за его пределами ему пришлось ох как несладко. Особенно он натерпелся от того фанатика, хирурга, у которого работал. Тот силком пытался обратить его в свою веру. Фрэнсис начал выпивать. Приходил сюда каждый вечер и напивался до бесчувствия. Вот тогда-то я и приютила его. Я знаю пьяниц и, глядя на Фрэнсиса, поняла, что любовь и забота могут помочь ему.

Она посмотрела на меня. Ее повелительности как не бывало. Передо мной стояла просто до предела уставшая и ранимая женщина.

— Теперь он не пьет, но часто говорит очень печальные вещи.

— Не волнуйтесь, хозяйка, — поспешил я успокоить ее. — Меня не интересуют религиозные взгляды Фрэнсиса Локли.

— Ему горько оттого, что он превратился в посудомойку, повторил судьбу отца.

Женщина подняла на меня глаза, полные боли.

— Как странно все поворачивается в этом мире, правда, сэр?

От таверны мы ехали в глубокой задумчивости. Наконец Барак нарушил молчание.

— Он что-то скрывал, вам не показалось?

— Показалось, и это связано с Годдардом.

— Я мог бы заставить его заговорить.

— Нет, пускай этим займется Харснет. Сегодня вечером я расскажу ему о разговоре с Локли.

— А женщина, по-моему, ничего не знает.

— Нет. Бедняжка. Вряд ли она видит благодарность за свою заботу о нем.

— Харснет может подвергнуть его допросу с пристрастием.

— Возможно.

Мне не хотелось думать о том, что этому маленькому, разочарованному, обиженному жизнью человечку начнут выламывать руки — ив прямом, и в переносном смысле, — но ему известно что-то важное, и нам непременно нужно узнать, что именно.

Мы вернулись домой. Я устал, рука болела при каждом движении, и, конечно, надо было бы отдохнуть, но в пять часов состоятся похороны Роджера. Интересно, подумалось мне, каким стал Сэмюель? Когда я видел его в последний раз, он был совсем крохой.

На диване в гостиной, опершись на подушки, полулежала Тамазин. Ее глаза были уже не такими опухшими, но лицо все еще переливалось синяками самых разных расцветок — от лилового до желтого, и губы были разбиты. Она посмотрела на меня измученным взглядом.

— Ну, как ты, дорогая? — с наигранной бодростью спросил Барак.

— Скверно. Все болит, а особенно рот, — неразборчиво произнесла Тамазин.

Я заметил, что за щеками у нее были пропитавшиеся кровью ватные тампоны.

Меня передернуло, и я непроизвольно пошевелил языком, вспомнив муки, которые пережил два года назад во время пыток в Тауэре. Палач, помимо всего прочего, вырвал тогда у меня зуб.

— Пресвятая Дева, до чего же больно!

Барак подошел к жене и обнял ее.

— Могло бы быть хуже, — сказал он. — Этот несчастный зуб находился позади, так что твоя ослепительная улыбка нисколько не пострадала.

— Ага, ну тогда все в порядке, — язвительно отозвалась она.

— Я вовсе не хотел сказать, что…

Тамазин перевела взгляд на меня.

— Вы представляете, что удумал этот негодяй зубодер? Он заявил мне, что вырвать зуб будет стоить пять шиллингов. Я ответила, что это слишком дорого, и тогда он говорит: я, дескать, вообще не возьму с вас денег и сам заплачу вам десять шиллингов, если вы согласитесь на то, чтобы я вырвал вам все зубы. Зубы, говорит, у вас просто замечательные, и из них выйдет отличная вставная челюсть для какой-нибудь богатой дамочки. Вы представляете? Вытаскивает из кармана какую-то деревянную штуковину и пытается снять мерку с моей челюсти. У вас, мол, рот стандартного, самого подходящего размера. Я сказала, чтобы он и думать об этом забыл, и тогда он взялся за работу. Ну разве не бессердечно предлагать мне такое после того, что со мной сделали! Странно, что доктор Малтон порекомендовал именно его.

— Подонок! — выпалил Барак. — Ему повезло, что меня не было рядом!

— Хотя, надо признать, работу он сделал быстро и почти без боли. — Тамазин передернула плечами. — Фу-у! У него был такой страшный вид! Фартук заляпан кровью, а на его ремесленном знаке изображено ожерелье из зубов.

— Вам нужно лечь в постель, Тамазин, — посоветовал я. — И как следует отдохнуть.

— А вы пойдете на похороны мастера Эллиарда, сэр?

— Да, но сначала мне нужно переодеться. Потом я зайду за Дороти, и мы все вместе, в том числе и слуги, отправимся в церковь. Когда я вернусь, Барак, мы перекусим на скорую руку, после чего я пойду к Харснету.

— Я вот тут подумал… — нерешительно заговорил Барак. — Церковь Святой Агаты — это не та ли, с которой пару лет назад свалился шпиль?

— Та самая, но тебе идти со мной необязательно.

Я взглянул на него и многозначительно покосился на Тамазин.

Барак пожал плечами.

— Харснет в своем письме упоминал нас обоих. Возможно, у него есть какие-то поручения и для меня.

Я открыл рот, собираясь возразить, но тут же закрыл его, подумав, что, если я приструню помощника в присутствии его жены, он только разозлится.

— За меня можешь не волноваться, — выдавила Тамазин, и в словах ее явственно прозвучал зловещий подтекст.

— Вот и ладно, — ответил Барак, — тогда отдыхай.

Я встретился взглядом с Тамазин. Ее глаза пылали негодованием.

Впервые после смерти Роджера Дороти была одета в свое лучшее платье. Одетый в черный дублет, рядом с ней стоял стройный и красивый темноволосый юноша восемнадцати лет. Его сходство с отцом было таким поразительным, что у меня перехватило дыхание. На секунду почудилось, будто Роджер вернулся.

— Сэмюель, — сказала Дороти, — ты не помнишь мастера Шардлейка. Ты был еще совсем маленьким, когда мы переехали в Бристоль.

Молодой человек почтительно поклонился мне.

— Я помню вас, сэр. Вы подарили мне юлу на день рождения. Она была очень яркой, и я подумал, что это настоящее чудо.

Голос у Сэмюеля был тоже в точности такой же, как у Роджера, — чистый и немного резкий. Вот только в его речи явственно звучал характерный акцент: он тянул гласные, как любой житель западных районов Англии.

— Да-да, — засмеялся я, — я тоже это помню. У тебя хорошая память, ведь тебе тогда исполнилось всего пять лет.

— Доброта не забывается. Вот и сейчас я хочу поблагодарить вас за все, что вы делаете для мамы.

Он положил руку на плечо матери.

— Она мужественно держалась.

— Ну разве Сэмюель не копия Роджера? — со слезами в голосе спросила Дороти.

— Одно лицо, — подтвердил я.