не нашел. Он был даже склонен думать об этом воспоминании как о невинной слабости: хранят же люди старые письма, у той же тети Жени встретился среди бумаг засушенный, ставший хрупким и ломким платановый лист, осенний синий крокус — чем-то, значит, были дороги…
Он и за собой с некоторых пор стал замечать склонность к чему-то подобному. Всеобщая, наверное, черта: каждый человек выгораживает (часто — даже не стремясь к этому) особый уголок в своей памяти, интересный ему одному и никому больше. У тети Жени в этом чуланчике вместе с листом платана, засушенным и до бледной голубизны выцветшим, вылинявшим осенним крокусом оказалось помимо прочего и воспоминание о шаровой молнии.
«Было это летом, в средине июля. Уже сварили варенье из вишни, отошел первый урожай инжира, цвела ленкоранская акация, а под вечер пробовали голоса цикады…»
Как это в стиле тети Жени! Житейская точность, подробности, но исподволь нет-нет, а возникает почти художественная деталь: близилась ранняя осень и уже «пробовали голоса цикады»…
«Перед тем несколько дней стояла страшная жара. Море прогрелось до двадцати пяти градусов. И в тот день с утра немилосердно палило, а под вечер небо подернулось дымкой (откуда она и взялась?), и в горах несколько раз почти подряд прогремел гром.
Тут она и влетела в окно. У нас все было нараспашку — окна, двери. Влетел шар величиною с кулак. Тускло мерцает, как расплавленное, подернутое пленочкой золото. Я никогда не видела расплавленного золота, но думаю, что оно выглядит именно так. Мне показалось даже, что шар слегка покачивается, медленно вращаясь вокруг своей оси.
Влетел в окно, проплыл, слегка покачиваясь, через комнату и вылетел в дверь. И всё. Ни удивиться, ни испугаться я не успела».
Этот рассказ Пастухов слышал от тети Жени не раз и даже с бо́льшими подробностями. Но дальше было нечто новое:
«…И всё. Будто ничего и не было. Только запах серы в комнате, однако и он скоро выветрился. Но ведь так просто это не проходит. Что-то потом должно случиться. Или совсем не обязательно? Зачем чему-то случаться?
Ну была гроза и был сквозняк. Но обошлось же. Даже радио не перестало работать. Симферополь как ни в чем не бывало передавал радиожурнал «На виноградниках и в садах Крыма». Там еще была веселая музыкальная заставочка.
Запах серы в одном случае и «аки обри, их же несть племени ни наследка» — не так ли задумано в другом?»
«К чему это она?» — подумал Пастухов.
«Перед опыливанием виноградников, — писала тетя Женя, — необходимо примешивать в серный концентрат одну треть извести-пушонки. В период цветения следует применять только чистую серу… Особое внимание надо обращать на Мускаты, Педро-Хименес, Токайские и Каберне… Господи!
Сады и виноградники остались, но как же люди? Неужто и впрямь «аки обри»?..»
На этот раз Пастухов не задавался вопросами — о чем это и зачем. Только поразился стечению обстоятельств: нужно же было, чтобы, вернувшись от Василия, он раскрыл именно эту папку, чтобы именно она оказалась наверху!
Ответ же на возможные вопросы был на следующей странице, исписанной незнакомым, чужим почерком.
«Я была в то время помощником секретаря горкома ВКП(б). Секретарем был Татарин, а председателем горисполкома — Грек. Фамилии называть не буду, они достаточно в наших краях известны.
Грек был командиром, а Татарин — комиссаром партизанского соединения. В лесу я с ними почти не сталкивалась, сказывалась разница в положении: они — большие начальники, а я была заброшена в Крым вместе с группой других рядовых функционеров всего месяца за полтора до освобождения.
Замечу попутно, что в силу сложившихся обстоятельств эти полтора месяца стали для всех нас в горах очень трудными. Как-то мне пришлось прочитать, что Семнадцатая немецкая армия оказалась весной сорок четвертого года в Крыму в положении загнанного зверя. Охотники — Четвертый Украинский фронт и Отдельная Приморская армия — должны были вот-вот нанести ей смертельный удар, а покамест мы кидались на этого зверя, выдирали у него клочья шерсти. Естественно, и нам крепко доставалось. Но не о том сейчас речь.
После освобождения меня сделали помощником первого секретаря. Должность неприметная, но требующая весьма большой степени доверия.
Однажды меня пригласил к себе Начальник управления НКВД. Я ему понадобилась для лучшего осуществления операции…»
Кто же это такая? — подумал Пастухов. Судя по всему, с теткой у нее были достаточно доверительные отношения. Записка-то никому не адресована, значит, написана для нее, тети Жени…
«Уже потом, размышляя и сопоставляя факты, — читал Пастухов дальше, — я вспомнила, что Грек — председатель исполкома — незадолго до того исчез, куда-то уехал. Это было, конечно, неспроста. Позже мне говорили, что он был предупрежден. Думаю, что кем-то вроде меня, узнавшем об операции. Вскоре он, кстати, вернулся в Крым. К грекам относились сравнительно либерально. Хотя последовательности, логики в этом не было. Многие греки были высланы, а тех из них, кто участвовал в подполье, тот же Начальник запретил вносить в списки подпольщиков и партизан. Вообще по нашему городу из этих списков велено было вычеркнуть всех высланных, будто их никогда здесь и не было.
Предполагалось провести объединенное заседание бюро горкома и райкома партии. На нем должны были присутствовать люди Начальника, и моей задачей было рассадить их среди татар, составлявших часть членов бюро, наилучшим образом.
О повестке дня заседания было сказано: выселение проституток из города.
Итак, я знала об операции, о ее истинном содержании и даже улавливала усмешливый подтекст в том, как сформулирована повестка дня. Чувствовала себя гадко. Во-первых, потому что относилась к самому Татарину, своему непосредственному начальнику, уважительно. А во-вторых, видела, хотя и не решалась самой себе в этом признаться, в происходящем обман, фарс, неприличие. С трудом верилось, что это делается по личному, как говорил Начальник, приказу товарища Сталина. Допустимо ли партийной этикой, нашими нормами скрывать, держать в тайне от первого секретаря, первого человека города, то, что в городе должно произойти? Дальше этого мои сомнения в то время не шли, но и этого было достаточно. Я привыкла и хотела считать себя честной партийкой».
Тут Пастухов невольно усмехнулся.
«Словом, я, помощник секретаря, все знала, а он, первый секретарь, ничего не знал. Но, по-моему, томился какими-то сомнениями или предчувствиями. Накануне спросил меня: «Вы не знаете, сколько проституток в городе?» Я пожала плечами, а он: «Неужели так много? Посмотрите, сколько пригнали машин…»
Машин было действительно
