– Ишь, как от него шибает… – принюхался Горбушка. – Я бы сейчас не отказался от кружечки мьельского. А ты как?
Антоло промолчал, занятый своими мыслями. Да и, сказать по правде, напарник был ему противен. Как мохнатая гусеница – до дрожи и мурашек между лопатками.
– Я с кем говорю? – возмутился бывший попрошайка.
– Отстань, Ламон. Не положено в карауле болтать.
– Ишь ты! Болтать не положено! Какие мы правильные! – Горбушка напоказ потянулся и оперся плечом о столб. – Ну да, конечно! В карауле не положено есть, пить, курить трубку, разговаривать, садиться, ложиться… Что там еще? Напомни, а то я как-то запамятовал.
– Отстань. Сколько можно?
Ламон заскрипел зубами. Нелюбовь у них была взаимной и самой искренней.
– Шибко образованный, да? С нашим братом и говорить не хочешь?
– Твой брат в овраге дохлую корову глодает, – со злостью ответил студент. Нет, ну сколько можно цепляться? Так и подмывает дать липучке в ухо. А потом еще под зад сапогом. Для закрепления изученного. – Отстань, а? По-хорошему прошу.
– По-хорошему? – Горбушка схватился было за меч, но передумал. – Не хочешь человеком быть – не надо. Стой хоть до утра! – Он гордо одернул перевязь с мечом, прошелся перед Антоло. Вперед, потом назад. Глянул с нескрываемым превосходством. Вот, мол, я какой! На армейские порядки плюю и тем горжусь. А что? Ведь не побежишь же ты жаловаться? Хоть и грамотей университетский, а понятие о солдатской взаимовыручке имеешь.
Антоло отвернулся. Поглядел на хрипящего кентавра. Как тут не мучиться, когда колодка рассчитана на человека, а конечеловек гораздо выше, если мерить по макушкам. Потому согнули его в баранку. Да еще и отверстие под шею тоже рассчитано на обычного человека. Вот и выходит, что кентавр попросту задыхается. То-то и взгляд у него из-под полуопущенных век такой замутненный. Не только вчерашний перепой сказывается, но и недостаток воздуха. Помочь бы… Хотя бы чуть-чуть раздвинуть колодку, а то ведь чего доброго и отдаст душу Триединому до утра.
Горбушка тоже заинтересовался арестантом. Обошел его пару раз, беспечно насвистывая, будто и не в карауле, а на прогулке по городу. Почесал затылок, сдвинув козырек шлема на глаза. Пробормотал под нос:
– А ведь как стоит… Как стоит! Залюбуешься! Ишь ты…
Он остановился позади кентавра, напротив мощного крупа и притянутых к столбам ног.
– Эх, а ведь у меня уж месяца три бабы не было…
Антоло не понял сразу, что он имеет в виду, но Горбушка не заставил себя расспрашивать – он и в обычной обстановке отличался словоохотливостью. Можно даже сказать, излишней болтливостью.
– Чо вылупился? – заметил он удивленный взгляд студента. – Ты ж грамотный – понимать должон. Я, может, еще детям хвастать буду и внукам – конежопого, мол, отжарил! Прямо в конскую задницу…
– Ты в своем уме? – не выдержал Антоло. – Соображаешь, что делаешь?
– А то? Конечно, соображаю, – осклабился Ламон. – Мы хоть в увине… унире… уверниститетах не обучались, а кой-чего мозгами варим.
– Но если варишь мозгами своими, то должен понимать, что, во-первых, ты же в карауле, а во-вторых, это же противоестественно…
– Чего? – скривился Горбушка. – Сильно умный, что ли? Шел бы ты умник…
Он решительно задрал подол рубахи, нашаривая гашник штанов.
«Это же какой-то бред, – подумал Антоло. – Этого просто не может быть…»
Он видел, как напряглись и заиграли мускулы под короткой шерстью на спине кентавра, как вздыбилась грива. Услышал, как заскрипели колья – вот-вот хрустнут или выскочат из земли. Но нет, окраинцы, связывавшие конечеловека, работали на совесть.
Горбушка плюнул на ладонь…
И тут студент не выдержал. Четыре шага, разделявшие его и Ламона, Антоло преодолел одним прыжком. Добавляя к взмаху руки разворот корпуса, ударил в подбородок. Конечно, аксамалианский нищий, выросший в порту и трущобах Нижнего города, в драках толк знал. Видно, бил других не единожды, да и с более сильным противником встречался много раз. Он успел чуть-чуть развернуть голову, давая кулаку соскользнуть, но запутался в спущенных до колен штанах и упал. И тут же скорчился, закрывая голову руками и подтянув колени к животу, противный и жалкий одновременно. Антоло пнул его по голому заду каблуком.
Звук получился смешным – немного похожим на шлепанье теста, а немного на пощечину. Последнее сравнение, неожиданно пришедшее в голову, так насмешило студента, что он махнул рукой и оставил напарника в покое. Вернулся на свое место у столба. Сердце еще колотилось, усиленно гоняя кровь, легкие горели словно после пробежки, но злость улеглась. Да и как можно злиться на такое отребье? Презирать – да. Но злость – слишком сильное чувство, его нужно приберегать для достойных врагов.
– Спасибо… – негромкий и хриплый голос, прозвучавший над самым ухом, заставил студента отшатнуться, стискивая ладонью рукоять меча.
В первые несколько мгновений он моргал и ошалело оглядывался по сторонам, пока не понял, что звук «и» в услышанном слове слишком длинный и дрожащий, словно ржание.
Кентавр? Точно, он.
– Ты понимаешь нашу речь? – ничего умнее этого вопроса не пришло парню в голову.
– Немного.
И опять раскатистый, похожий на ржание звук. На этот раз – «г». У него получилось – «немног-г-г-го».
– Ух ты! – по-мальчишески восхитился Антоло, но вспомнил, что его только что поблагодарили. – Не стоит…
– Стоит. Для степного воина это хуже смерти.
– Да чего там… – пожал плечами студент. – Обычаи моей страны тоже не одобряют мужеложства, а тем более… – Он хотел сказать – скотоложства, но постеснялся. Все-таки не с быком или мулом разговаривает. Кентавры хоть и отличаются от людей, а все же существа мыслящие.
– Свобода и честь… – Конечеловек словно и не слышал его запинки. – Две великие ценности. Честь ты мне сохранил… – Руки, плечи и спина вновь напряглись, пробуя на прочность колодку. – А свобода…
– Ты понимаешь, – смущенно проговорил солдат. – Я не могу. Ведь ты нарушил… Я имею в виду… – Он совсем запутался и запнулся, моргая и стараясь не смотреть кентавру в глаза.
Конечеловек тоже молчал. Дышал с хрипом и присвистом, как запаленная лошадь. Как бы то ни было, а унижаться просьбами он не собирался. Гордый сын Степи. Прирожденный воин, но, вместе с тем, гуляка и буян.
Лежащий на земле Горбушка заворочался, подтянул штаны, смешно приподнимая задницу. Встал на ноги. Подобрал свалившийся во время драки шлем. Покрутил его в руках. Бросил косой взгляд на Антоло, всхлипнул:
– Совсем озверел…
– Иди на место! – отмахнулся табалец. – Глаза б мои тебя не видели!
– Иду, иду… – скороговоркой зачастил Ламон. – Я чо? Я ничо… Я человек спокойный, тихий…
Сутулясь, как побитый кот, он прошел мимо Антоло и вдруг прыгнул на студента, обхватил его поперек туловища и толкнул спиной на столб. Молодой человек не ожидал нападения, а потому не сумел удержаться на ногах. Воздух покинул легкие, острой болью отозвался хребет между лопатками. Горбушка, развивая успех, боднул Антоло в подбородок, а потом два раза ударил кулаками в живот.
– Чтоб ты сдох… – шипел нападающий. – Убью… Убью… Убью!
Антоло вяло отмахнулся, мазнул Ламона по щеке. Тот зарычал и ударил студента коленом в пах. К счастью, попал в середину бедра. Тоже больно, хотя и не так…
С внезапно вернувшейся яростью Антоло отпихнул от себя противника. Сунул кулак прямо в оскаленный ненавистью рот. Горбушка хрюкнул, но продолжал переть, словно бык на красную тряпку. Студент поднырнул под его руку, ударил под ребра и, схватив за ворот, бросил на тот самый столб, о который его только что припечатали спиной.
– А-а-а! – заорал, разворачиваясь, Горбушка. Со струйкой крови, стекающей с разбитой нижней губы, он казался мифическим чудовищем – ламией или брухой. – Убью, подлюка!
Бывший побирушка схватился за меч, потянул его из ножен. Антоло внутренне съежился, не зная как быть. Сражаться с однополчанином он не собирался. Да и что потом объяснять командирам? Нарушили караульный устав… Но и подставлять голову под клинок полудурка, свихнувшегося от злости, он не хотел. Вот задачка! Какому профессору под силу ее решить?
