«Сто восемьдесят тысяч тонн массы покоя, четыре реактора основного хода, скорость движения 65 километров в секунду, тысяча двести пассажиров только в одноместных и двухместных каютах с ваннами, номера люкс, гарантированная постоянная гравитация, исключая старт и посадку, высший комфорт, высшая безаварийность, сорок два человека экипажа и двести шестьдесят обслуживающего персонала. Керамика, сталь, золото, палладий, хром, никель, иридий, пластики, каррарский мрамор, дуб, красное дерево, серебро, хрусталь. Два бассейна. Четыре кинозала. Восемнадцать станций прямой связи с Землей – только для пассажиров. Концертный зал. Шесть главных палуб, четыре – обзорных; автоматические лифты; заказ билетов на все ракеты в пределах Солнечной системы на год вперед. Бары. Залы для игр. Универсальный магазин. Улочка ремесленников – точная копия какого-то земного переулка в старой части города, с винным погребком, газовыми фонарями, луной, глухой стеной и кошками, которые прогуливаются по ней. Оранжерея. И черт знает что еще. Надо лететь целый месяц, чтобы успеть обойти все это хоть один раз».
Вас ничего не насторожило за этой мишурой? Нет? А стоило бы насторожиться. Из фрагмента и дальнейших упоминаний следует, что «Титан» идет с постоянным ускорением, примерно соответствующим ускорению свободного падения на Земле – таким способом создается искусственная сила тяжести («постоянная гравитация»). С младых ногтей мы помним, что ускорение – это скорость, поделенная на время. Соответственно, чтобы вычислить время, необходимое для достижения определенной скорости, нужно ее же поделить на известное ускорение. Ускорение нам известно (1 g = 9,81 м/с2), скорость – тоже (65 000 м/с). Берем калькулятор, получаем с округлением 6625 секунд (или 110 минут). То есть, чтобы разогнаться до своей крейсерской скорости, «Титану» понадобилось бы меньше двух часов. Если уполовинить ускорение, мы получим четыре часа. Еще уполовиним – восемь часов, но тогда богатые туристы не смогут наслаждаться комфортом при полноценной гравитации. А ведь полет лайнера, судя по тексту, «будет продолжаться семь дней». Только за половину этого пути, потраченного на разгон при ускорении 1 g, «Титан» разовьет сумасшедшую скорость 2967 км/с (1 % от скорости света). Вопрос, какие энергии и массы топлива нужны, чтобы разогнать 180 000 тонн до подобной скорости на реактивной тяге, тут просто не стоит – нет таких энергий.
Дальше можно не продолжать: вызывающих ляпов, больших и малых, в текстах о пилоте Пирксе целые пригоршни. Иногда кажется, что по сказочности Пиркс превзошел Ийона Тихого.
Разгадка нагромождения ошибок в представлениях Станислава Лема о космонавтике проста. Если спроецировать его описания на земные реалии, то мы увидим, что он описывает не межпланетные пространства, а воздушные. Именно в авиации давно используются массивные наземные тренажеры, внутри которых неопытный курсант может почувствовать себя настоящим пилотом. Именно в авиации невозможно найти пропавший самолет с помощью наземных радаров, поэтому приходится посылать патрульных по секторам для визуальных поисков. Именно в авиации нужны «позиционные огни». Именно в авиации тяжелому лайнеру необходимо все время полета тратить топливо, поддерживая постоянную скорость движения для преодоления гравитации.
Стоит ли в таком случае верить в план и сроки космической экспансии, указанные Станиславом Лемом? Наверное, не стоит, ведь они выведены на основе заведомо ложных предпосылок. А тот, кто пытается делать обратное, всего лишь поддался влиянию ностальгии.
Перечитывайте старые книги с трезвой головой – это поможет избавиться от многих пустых иллюзий.
7
Станислав Лем и сам в какой-то момент осознал, что его художественные иллюстрации к будущей космической экспансии смехотворны. В романе «Фиаско»,[95] написанном в ту пору, когда космонавтика резко «тормознула», наткнувшись на целый ворох непреодолимых проблем, он попытался вернуться из сказки в реальность, самим сюжетом и антуражем особо подчеркивая, насколько трудным, опасным и дорогостоящим будет освоение внеземного пространства.
Формально действие «Фиаско» происходит во вселенной Пиркса, ведь он заявлен одним из персонажей в статусе командора. Однако с первых страниц ясно, что вселенная принципиально отличается – в ней нет межзвездных экспедиций, которые упоминаются в рассказах цикла «Патруль» и «Несчастный случай». Первая такая состоится только через сто лет после описываемых ранее событий, то есть ближе к середине XXII века и на ее подготовку будут потрачены колоссальные усилия и привлечены чудовищные энергии (наконец-то Лем задумался об энергетике). И все это – ради контакта с инопланетной цивилизацией «квинтян».
«Предыстория экспедиции была полна противоречий. Задача, в принципе выполнимая, имела множество противников. Шансы на успех высчитывали на разные лады – они не могли быть велики. Список происшествий, способных так или иначе погубить экспедицию, не уложился в тысячу пунктов. Может быть, поэтому экспедиция все-таки состоялась. Ее почти-бесполезность, ее опасность были великолепным вызовом, достойным того, чтобы нашлись люди, готовые его принять. Но, прежде чем “Эвридика” помчалась, набирая скорость, стоимость предприятия возросла на целый порядок, что, впрочем, резонно предвидели оппоненты и критики. Однако вложенные средства по инерции потянули за собой дальнейшие».
В такой ситуации земляне принципиально не могут отказаться от контакта. Они осознают, что второй попытки у них не будет. Но что если «квинтяне» не захотят общаться? Тогда на них нужно надавить – мирная научно-исследовательская миссия оборачивается войной на уничтожение.
На такой пессимистической ноте заканчивается цикл о Пирксе. Ранний Станислав Лем не смог объяснить, зачем тратить ограниченные ресурсы на освоение Солнечной системы. Поздний Станислав Лем не смог объяснить, зачем нужно совершать межзвездные перелеты и искать иные цивилизации. То есть как футуролог он потерпел в этой части полное фиаско.
8
Однако такой вывод вовсе не означает, что к наследию польского писателя нужно относиться с пренебрежением. Мимоходом он обозначил важную дилемму, которая находится в основе любых дискуссий о том, какими путями двинется реальная космическая экспансия в ближайшее время.
Дилемму можно сформулировать так: что важнее для сохранения и распространения нашей цивилизации в космосе – человек или машина? В 1960-е годы, когда электронно-вычислительная техника была далека от совершенства, такого вопроса вообще не стояло, поэтому в историях о Пирксе даже роботы-андроиды (из рассказа «Дознание») не могут обойтись без присмотра человека. Сегодня мы в силах создать автономный аппарат, который слетает на другую планету, самостоятельно выполнит необходимый объем исследований, обработает и передаст оригинальную информацию. Причем с течением времени интеллектуальность космической техники будет только возрастать.
Сам Станислав Лем очень боялся подобного развития событий – он неоднократно утверждал, что интеллектуальные системы станут таким же врагом человечества, как и гипотетические инопланетяне, просто в силу расхождения базовых мотиваций. В то же время земляне не могут осваивать космос без машин, ведь эта среда убийственна для всего живого, поэтому человеку придется «киборгизироваться», стать частью машины. А может быть, имеет смысл вообще отказаться от надежды заселить космос людьми? Пусть наступит «постчеловеческая эра» и пусть машинный разум понесет память о нашей культуре к звездам. Хотя такое предложение выглядит антигуманным, у него есть свои сторонники, и их количество растет.
Станислав Лем сам нашел решение для этой непростой дилеммы. Надо сказать, что он различал интеллект и разум, полагая, что разум имеет преимущество в наличии воли. И без нее функционирование любой сколь угодно сложной системы – это лишь бессмысленная переработка ресурсов сродни деятельности простейших. В книге «Фантастика и футурология»[96] Лем писал:
«Техноэволюция представляет собою независимую переменную прежде всего потому, что ее темп коррелируется количеством уже обретенной информации, причем явление экспоненциального ускорения следует из проникновения в “гибриды” элементов информационного множества. Конечно, местами, в которых происходит столь плодотворное скрещивание, являются человеческие умы, поскольку сложенные стопкой энциклопедии произвольного содержания сами по себе ничего не создают, однако умы эти – как бы места именно неизбежных информационных встреч, тем более энергетически плодотворных, чем большие количества эмпирической информации будут в них участвовать. <…> Такое положение вещей человек неумышленно для себя создал. Оно – абсолютно объективное и поэтому от него независящее свойство мира.<…> Техноэволюция, отпущенная на свободу, агрессивна: вначале появляется табакерка для носа, а вскоре оказывается, что для более совершенной – автоматической – табакерки лучше подошел бы не человеческий, а уже какой-то другой нос, тоже наверняка “автоматический”, но поскольку мы не кролики, зачарованные глазами змеи, постольку нет никаких причин, которые заставили бы техноэволюцию играть по отношению к нам именно роль такого “очарователя”, а мы должны были бы позволить ей взять нас за горло. Отсюда необходимость решительного обращения к имманентности культурных ценностей».
