очутившись в госпитале, стремятся не выделываться, не грести все под себя, а наоборот — помочь или поддержать участливым словом. Курорт, а не больница, если бы не травмы — колотые раны, порезы, трещины и, что самое хреновое, ушибы внутренних органов. От души на моей тушке потопталась будущая Красная Гвардия, передовой, мать его, отряд диктатуры пролетариата![3]
Однажды, когда немного оклемался, всех моих соседей повыдергивали из палаты. Кого куда — на перевязку, на осмотр. Я не уследил. Только собрался подремать, дверь негромко распахнулась. В палату вошел мужчина в белом халате, из-под которого выглядывал немалой цены галстук с булавкой и поразительно белые накрахмаленные стойки воротника, почти упиравшиеся в холеное аристократическое лицо.
«Профессор?»
Я присмотрелся повнимательнее, тем более что человек в пенсне с щегольскими, подкрученными вверх усами спокойно уселся у моей кровати, придвинув больничный табурет так близко, чтобы можно было общаться, не повышая голоса. Он кивнул на бумажный кулек, который предварительно пристроил на тумбочку.
— Я принес вам колониальных фруктов из магазина Елисеевых. Мандарины. Хорошо помогают при ранениях.
— Чем обязан?
— Разрешите представиться. Алексей Александрович Лопухин. Экс-директор департамента полиции и бывший же эстляндский губернатор.
Я почувствовал, как потеплели ладони, которые раньше мне казались ледышками.
— Не стоит волноваться, мистер Найнс. Для вас нет никакой угрозы со стороны полиции. Я навел справки: ваши действия в Александровском саду признаны подпадающими под все признаки самообороны. Ваша решимость оценена более чем положительно. От вашей руки пострадали и задержаны разыскиваемые ранее хулиганы — в том числе, известный холмушинский насильник Колька Нога. Похвально.
Вроде, хвалил, но от его холодного, без тени эмоций тона, от препарирующего сквозь стеклышки пенсне, умного взгляда хотелось поежиться. Предчувствие грядущих неприятностей меня не подвело. Лопухин все также безучастно продолжил:
— Впрочем, я сомневаюсь в том, что вы тот, за кого себя выдаете, — и перейдя на английский повторил свой сокрушительный залп. — Питаю подозрение, что вы не англичанин.
— Я подданный соединенного королевства.
— Британец сказал бы: подданный его величества короля Британии Георга V, — равнодушно возразил Алексей Александрович — без тени насмешки или торжества следователя, поймавшего подозреваемого на лжи. — Видите ли, у меня огромный опыт полицейской и прокурорской работы. Так что нет никакого смысла со мной юлить.
— Я ранен. Устал. Продолжим этот разговор позже, — попытался я закруглить опасный диалог.
— Вы не поняли, — снова перешел на русский Лопухин, сохраняя аристократическую надменность. — Как я сказал в самом начале, вам не о чем беспокоиться. Я уже не на службе, не «Ваше Превосходительство». Частное лицо.
«Да уж, да уж, так я и поверил. Бывших полицейских не бывает».
— Не понимаю, что вы от меня хотите.
— У меня остались большие связи в моем бывшем Департаменте. Попробовал навести про вас справки. Безуспешно. Чисты как агнец. На уголовника-маравихера или громилу-налетчика совершенно не похожи. Для подпольщика — крайне безрассудны. И все же я склоняюсь к мысли, что вы глубоко законспирированный агент, прибывший в Петербург из-за границы. Эсдеки, эсеры, Бунд? Все же скорее эсеры, Боевая Организация. Их почерк.
— Вы ошибаетесь. Я не приемлю террора.
— Значит, большевик. Питерский Совет или человек господина Юхансона?[4]
— Боже, что за нелепость!
— Иного ответа я и не ждал. Мне собственно ваше признание не нужно. Чтобы вы знали: я лично на посту обер-полицмейстера занимался созданием рабочих союзов.
— И что же? Получилось? Вы способствовали созданию черносотенного Союза русского народа?
— Боже упаси! Я не приемлю насилия. В этом мы с вами сходимся. Правда… в вашем нынешнем положении сложно доказывать верность толстовским заповедям.
Он впервые за весь разговор позволил себе легкую ухмылку Да и та вышла у него какой-то надломлено-болезненной, как у человека, еле выдавливающего из себя смешок при известии о смертельном диагнозе. Измучен революцией? Расстроен отставкой? Ищет возможность отличиться? Быть может, вот мой шанс донести до властей угрозу, нависшую над Петербургом со стороны Медведя и его людей? Их планы устроить бойню на улицах столицы меня тревожили не на шутку. Этих «перетряхивателей сундуков» нужно изолировать от общества, а не помогать им. Превентивные аресты — вот, что нужно. Так все сохранят жизни — и безусые юнцы, вообразившие себя «право имеющими», и стоящие на страже закона, исполняя свой долг и присягу, и ни в чем не повинные горожане…
— Насколько далеко заходит ваше неприятие насилия? Что бы вы сделали, узнав о грозящей городу беде? — закинул я удочку в надежде найти нежданного союзника, обладающего колоссальными связями.
— Ныне я руководствуюсь не интересами службы, а соображениями общечеловеческого свойства.
«Что за странный ответ⁈ Пытается меня подловить? Разве к общечеловеческим ценностям не относится стремление предотвратить кровопролитие?»
— Я вас не понимаю, — честно признался я.
— Чего вы хотите? Какие планы после излечения?
— Планы? Немедленно уехать за границу, как встану на ноги.
— Это мне подходит.
— Поясните.
— И я имею намерение отправиться в Берлин. Мне нужно там встретиться с кое-какими людьми. Имена вам знать ни к чему, хотя, если бы вы признались, к какой фракции социалистов имели бы отношение…
— Сказал же: не имею, — довольно грубо перебил я Лопухина.
Он поморщился, но сделал вид, что не огорчен.
— Как человек, благонадежный в глазах полиции, вы могли бы оказать мне услугу.
—?
— У вас очень выразительная мимика, — польстил мне Алексей Александрович. — Услуга следующего рода: мне нужна за границей охрана. Сами понимаете: лицо я известное в определенных кругах. Контакты с ними чреваты опасностью нападения. Что было бы с их стороны непростительной ошибкой. Глупостью, если хотите, с учетом тех сведений, которые я желал бы до них донести. Возможность полицейского эскорта исключена по понятным причинам. Остается частная охрана. Вы подходите по всем параметрам. Впечатляющая демонстрация возможностей в Александровском парке.
— Сведений? Социалистам? — я окончательно запутался.
— Не ломайте голову, все равно не поймете. Но я намекну. Может быть, это позволит вам приоткрыть завесу тайны над своей личностью? Мною подготовлен доклад о причастности МВД к организации еврейских погромов. И не только.
— И вы хотите его сообщить заграничным партийным центрам революционеров?
— А какой у меня выбор? Я сообщил все детали этой дурно пахнущей истории премьер-министру. Передал их также одному депутату, избранному в будущую Государственную Думу. Но он меня предупредил, чтобы я не обольщался. Все будет похоронено под сукном. Столыпин, мой старый гимназический
