И все же каким-то образом чернокожие жители умудрялись придать даже этому безжизненному городскому ландшафту свой неповторимый местный колорит. То и дело попадались дома, перекрашенные й какой-либо яркий цвет; они резко выделялись на монотонном фоне грязно-белых рядов. Розовые, небесно-голубые, ярко-оранжевые, они как бы свидетельствовали о неистребимой любви африканцев ко всему яркому и светлому. Майкл заметил, что один из домов был разукрашен прекрасными геометрическими узорами, традиционными для племени ндебеле, которое обитало на севере страны.
Крохотные земельные участки под окнами как нельзя лучше характеризовали своих владельцев. Вот у одного из домов красуется квадрат голой пыльной земли; рядом участок засажен кукурузой, а у входной двери привязана дойная коза; сосед мог похвастаться целым садом из герани, которую он выращивал в старых пятигаллонных банках из-под краски; еще один участок был обнесен высоким забором из колючей проволоки, а заросший сорняками двор охраняла тощая, но весьма свирепая сторожевая дворняга.
Некоторые из делянок были отгорожены друг от друга декоративными стенами, сложенными из бетонных блоков или старых покрышек от грузовиков; наполовину вкопанные в твердую, как камень, землю, они были раскрашены в броские, веселые цвета. Большинство домов имело дополнительные пристройки, обычно что-то вроде коробки из сэкономленных стройматериалов и ржавого рифленого железа, в которой всей семьей ютились родственники хозяина, прибывшие невесть откуда. У обочины стояли брошенные автомашины, как правило, без мотора или колес. Груды старых матрацев, разваливающихся картонных коробок и прочего хлама, который не удосужились вывезти уборщики мусора, красовались на каждом углу.
И эта сцена была переполнена людьми, ее населявшими. Этих людей Майкл любил больше, чем представителей своей собственной расы или своего класса; это были люди, которым страстно желал помочь. Он бесконечно восхищался ими. Они поражали его своей духовной силой, безграничным терпением и волей к жизни.
Куда бы он ни бросил взгляд, всюду были дети, ползающие, бегающие, кричащие; они резвились и кувыркались на улицах, как стаи черных лоснящихся щенков Лабрадора, или же горделиво проплывали мимо, привязанные к спине матери, согласно местным обычаям. Дети постарше играли в свои незатейливые игры с куском проволоки и пустой банкой из-под пива, приспособленной под игрушечный автомобиль. Маленькие девочки прыгали через скакалку посреди дороги или играли в «классы» и салочки, подражая белым ребятишкам. Когда водитель голубого фургончика начинал гудеть, они медленно, с видимой неохотой отходили в сторону, уступая дорогу.
Завидев белое лицо Майкла, они запрыгали вокруг затормозившего фургона с криками: «Конфету! Конфету!» Майкл был готов к такому обороту и бросил им пригоршню твердых леденцов, которыми предусмотрительно набил себе карманы.
Хотя большая часть взрослого населения уже проделала свой долгий каждодневный путь в город к месту своей работы, матери, старики и безработные остались дома.
Стайки уличных подростков, бесцельно вшивавшиеся на каждом углу, провожали его равнодушными взглядами. И хоть Майкл прекрасно знал, что перед ним шакалы здешних мест, хищники, пожиравшие себе подобных, даже они вызывали у него симпатию и сочувствие. Ибо он понимал, что ими движет отчаяние. Еще фактически не начав свой жизненный путь, эти парни уже ясно осознавали всю беспросветность своего будущего; впереди у них не было ничего — ни одного шанса, никакой надежды на улыбку судьбы или на лучшие времена.
А рядом женщины занимались своими вечными домашними делами: одни развешивали мокрое белье на длинных веревках; когда оно высыхало, то колыхалось на ветру, как флаги на корабельных реях; другие склонялись над черными горшками на треножниках, в которых варилось основное местное блюдо — кукурузная каша; большинство домохозяек предпочитало готовить пищу на задних двориках, традиционным способом — на открытом огне, а не на железных плитах, установленных в их крохотных кухоньках. Дым от этих костров перемешивался с клубами пыли, образуя то самое мутное облако, что вечно нависало над пригородом.
Нелегальные торговцы, или «спузас», как их здесь называли, успешно противостояли всепоглощающей страсти африкандерского правительства ко всякого рода предписаниям и лицензиям, сновали по оживленным улицам, толкая перед собой тележки и громко расхваливая товары. Домохозяйки выменивали у них картофелину, сигарету, апельсин, кусок белого хлеба, одним словом, то, что им было нужно в данный момент.
Несмотря на всю внешнюю безотрадность этой картины, невзирая на нищету и запустение, царившие вокруг, на каждой улице, на каждом углу Майкл слышал звуки музыки и смех, который был веселым и непосредственным. Люди приветствовали друг друга радостно и беззаботно. Куда бы он ни бросил взгляд, всюду видел эти ослепительные африканские улыбки, которые согревали сердце и тут же заставляли его сжиматься от боли и сострадания.
Ну а музыка звучала отовсюду: из окон и дверей маленьких убогих жилищ, из транзисторов, которые мужчины и женщины держали в руках или на голове. Дети свистели в грошовые свистелки и играли на самодельных банджо, сделанных из жестянок из-под парафина, деревяшек и кусков проволоки. И все они танцевали и пели, радуясь просто тому, что живут, пусть даже в таких крайне мрачных условиях.
Для Майкла этот смех и эта музыка воплощали в себе неукротимый дух черной Африки, дух, перед которым были бессильны все ее невзгоды. Для него на всей земле не существовало другого народа, который мог бы с этим сравниться. Майкл любил их всех до одного, вне зависимости от возраста, пола, племени или внешности. Он сам был сыном Африки, и это был его народ.
«Что я могу сделать для вас, братья мои? — прошептал он. — Чем я могу вам помочь? О, если бы я знал. Все, что я пытался сделать до сих пор, оканчивалось ничем. Все мои усилия впустую, как крик отчаяния в бескрайней пустыне. Если бы я только смог найти верный путь».
Вдруг перед ним открылось зрелище, которое сразу отвлекло его от этих мрачных мыслей. Они поднялись на небольшую возвышенность посреди холмистой равнины, и Майкл невольно выпрямился на сиденье. Одиннадцать лет тому назад, когда он в последний раз проезжал здесь, на этом месте не было ничего, кроме голой степи, где несколько тощих коз паслись среди красных зияющих ран, оставленных почвенной эрозией в этой заброшенной человеком земле.
— Нобс Хилл. — Водитель фургона радостно ухмыльнулся, заметив его удивление. — Красиво, а?
Сила и целеустремленность человека таковы, что даже перед лицом самых неблагоприятных обстоятельств всегда находятся немногие, которые стремятся не просто выжить, но и достичь процветания; с мужеством и изобретательностью, недоступными для посредственности, они преодолевают любые препятствия, воздвигнутые на их пути, и неудержимо идут к своей цели. Вдоль низкой гряды холмов, возвышаясь над хижинами и лачугами Дрейке Фарм, выросли дома черной элиты. Их было около сотни — преуспевающих людей, отделившихся от миллиона простых обитателей Дрейке Фарм. Своей деловой хваткой, природными способностями и упорным трудом они буквально вырвали свое материальное благополучие из рук белых господ, которые пытались обречь их, как и остальных, на вечное прозябание, соорудив впечатляющее здание из законов и предписаний, в коих воплотилась взлелеянная Фервурдом политика апартеида.
