И так старик поступал каждый раз, и по прошествии года юноша почти в совершенстве овладел игрой на фрей- те, зато искусство поэзии стало в его глазах еще трудней и возвышенней. А по прошествии двух лет юноша испытал острую тоску по родине, по близким и по невесте и попросил Бога Совершенного Слова отпустить его в путь. Старик улыбнулся и кивнул:
- Ты волен идти, куда хочешь, можешь вернуться, можешь остаться там... Как тебе заблагорассудится.
Тогда юноша пустился в путь и странствовал без передышки, пока однажды не остановился в предутренних сумерках на родном берегу и не засмотрелся на храм Афродиты.
Украдкой он пробрался в дом, услышал дыхание отца, который еще спал, потом проник в сад у дома своей невесты и увидел с верхушки дерева, как невеста, стоя в своей комнате, расчесывает волосы. И когда он сравнил все, что видел своими глазами с теми грезами, которые рисовал себе, тоскуя по дому, ему стало очевидно, что он предназначен быть поэтом, и он узрел, что в сновидениях поэтов живут и боги, и богини, красота и прелесть, каких тщетно было бы искать в действительных вещах. И он слез с дерева и бежал вон из сада за мост, прочь из родного города, пока не возвратился в долину высоко среди гор.
Там, как и прежде, перед хижиной сидел старик и играл на флейте, а вместо приветствия он произнес два стиха о счастье, которое дарует искусство, и от их глубины и благозвучия глаза юноши наполнились слезами.
Снова остался он у Бога Совершенного Слова, который теперь, когда он овладел флейтой, обучал его игре на арфе, и месяцы исчезали, как песчинки, смываемые морской волной с крутого берега.
Еще два раза случалось так, что его настигала тоска по дому. Один раз он убежал среди ночи, но еще прежде, чем он достиг последнего изгиба долины, ночной ветер пробежал по струнам арфы, что висела возле хижины, звуки догнали его и позвали назад, так что у него не было сил сопротивляться. В другой раз ему приснилось, что он сажает у себя в саду дерево, и рядом с ним стоит жена, а дети поливают дерево вином и молоком. Когда он проснулся, месяц светил в его комнату; он поднялся со смущенной думой и увидел лежащего рядом и дремлющего старика, чья борода легонько содрогалась. И его охватила горькая ненависть к этому человеку, посланцу богов, который, как ему казалось, разрушил его жизнь и обманул в ожиданиях на будущее. Ему хотелось броситься на старика и убить его, но тот открыл глаза и улыбнулся с обычной мудрой и печальной кротостью, разоружившей юношу.
Вспомни, друг,- сказал старик тихо,- ты волен делать все, что угодно. Ты можешь вернуться на родину и сажать деревья, можешь ненавидеть меня или убить, это так мало значит!
Нет, как мне тебя ненавидеть,- вскричал поэт, подавшись вперед.- Это все равно, что я захотел бы возненавидеть саму богиню Афродиту или самого Зевса.
И он остался и учился играть на арфе, а потом стал сочинять стихи по указаниям старика, мало-помалу овладевая искусством говорить вещи на первый взгляд простые и неприметные и, однако, волновать ими души слушателей, как ветер - гладь воды. Он описывал приход солнца, как оно медлит на кромке гор, и безмолвное мерцание рыб, и шум морских волн в вечернем сумраке или на весеннем ветру, но для слушающих казалось, будто всякий раз небо и земля звучат вместе, в совершенной музыке, и всякий думал о своем.
Юноша потерял счет годам, проведенным у старика, порой ему казалось, что он только вчера вступил в эту долину, но порой чувствовал себя так, будто он стал ничем...
Однажды утром он пробудился в хижине один, и где ни искал, сколько ни звал, старик исчез. Тогда поэт взял маленькую флейту и спустился на равнину своей родины, и там, где он приближался к людям, ему кланялись поклоном, подобающим старости и благородству. А когда он пришел в родной город, его отец, его невеста, все его близкие уже умерли, и в домах их жили чужие люди.
Но вечером на реке справляли праздник в честь богини Афродиты, и поэт стоял на другом, более темном берегу, прислоняясь к стволу старого дерева, и когда он заиграл на маленькой флейте, женщины со вздохами устремили взгляды в ночь, охваченные восхищением и тревогой. А поэт улыбался. Он глядел на реку, впадающую в огромное море, по которой проплывали отражения бесчисленных светильников и не находил различия между сегодняшним жертвоприношением и тем первым, когда он, юношей стоял здесь и вслушивался в слова посланца Афродиты.
Орфей закончил свой рассказ и улыбнулся. «Может быть, это и моя судьба»,- подумалось ему.
- Всякому делу свое воздаяние,- вдруг сказал Тифис, кормчий «Арго».- А пока еще мы не достигли берега Вифинии, я расскажу вам вот какую историю, в ней лишь то, что я сам слышал от других...
В давние времена жил знаменитый поэт, отмеченный людьми и богами... не стану говорить его имени. Как-то, будучи еще молодым человеком, вступил он в знакомство с некой женщиной, служившей при дворе, и тайно ее навещал. Однако же оставаться у нее ночью было небезопасно, и он договорился с одной дворцовой служанкой, которая поклялась именем Зевса, что не проболтается: «Я встречу ее в твоем доме, и мы проведем там ночь».
Муж ее в ту пору куда-то отлучился, и, кроме нее, никого в домике не было. «Чего же еще желать!» - сказал поэт. А поскольку спальня служанки оказалась мала и узка, только-только для нее одной, то поэту и его милой было очень тесно, тогда они покинули спальню, и, велев принести из дома, где жила возлюбленная, ковер, расстелили его, устроили себе удобное ложе и легли.
Прошло некоторое время с того дня, и вот муж служанки однажды узнает, что жена его сошлась потихоньку с каким-то человеком.
Как раз сегодня вечером тайный любовник придет к вашей женушке,- сказали ему.
«А я как раз подстерегу его и убью!» - решил он про себя и, известив жену, что будет несколько дней в отсутствии, сделал вид, что уехал, а сам спрятался неподалеку и стал ждать.
Ничего этого не зная, поэт пришел в домик служанки и повел любовные речи со своей милой. Настала глубокая ночь. Муж служанки подкрался к самому дому и прислушался. Там тихонько шептались мужчина и женщина. «Так и есть! - помыслил муж.- Значит мне не солгали». И он неслышно проскользнул вовнутрь. Он понял, что они расположились на его ложе, но не мог ничего разглядеть в темноте. Тогда он подошел поближе к тому месту, откуда раздавалось сонное храпение, вынул нож и, взявшись за лезвие, нащупал грудь мужчины; затем сказал про себя: «Ну, сейчас заколю!»,- и занес уж было руку точнехонько над самым его сердцем, как вдруг богиня Гера послала лунный луч, который просочился сквозь щели кровли и упал на длинные витые сандалии. «Чтобы у моей жены и любовник в таких дорогих сандалиях, которые носят лишь благородные вельможи? Верно люди обознались. Как бы не вышло беды!»
И в этот миг он услышал какой-то дивный запах. «Вот незадача!» - мелькнуло у него в голове. Он отвел нож и принялся ощупывать разбросанные одежды, но едва он их коснулся, дама вдруг просыпается и говорит нежным, приятным голосом:
Кто-то вошел сюда.
«У моей жены другой голос»,- растерялся муж и отступил от постели.
Кто здесь? - удивился поэт.
Услышав голоса, служанка, спавшая подле очага, пробудилась и со страхом подумала: «Вчера муж зачем-то поспешно уехал. А что, если он вернулся да все перепутал!»
Ай-ай! Воры! Грабители!
Муж услышал ее голос и тотчас уразумел,, что на его ложе находилась какая-то другая женщина. Тогда он нашел жену, ухватил ее за волосы и спрашивает:
Ну, в чем тут дело, говори.
Я уступила свою спальню одной знатной женщине, клянусь Зевсом, она попросила меня. А сама я легла здесь. Вы так ошиблись!
Поэт вышел к ним и удивленно спросил объяснений. «Так вот это кто?!» - подумал муж и сказал:
Изволите ли знать, перед вами доверенный слуга правителя, такой-то и такой-то. Не ведал я, что вы изволите здесь почивать. Да еще и не признал близкого родича моего господина. Страшная вина! Ужасная ошибка! О боги! Но мне сказали, что так, мол, и так... Вот я и решил подстеречь обидчика и, да не прогневайтесь, пробрался сюда. Увидел, что здесь мужчина и женщина. «Ах,- думаю,- не пощажу!» - подошел, нащупал грудь мужчины и занес уж было руку над самым сердцем, но тут луна вышла из-за туч, и - о чудо! - спасибо богам! - я увидел прекрасные ваши сандалии. Вот я и подумал: не может человек в таких прекрасных сандалиях прийти к моей жене, что-то здесь не так. Дрогнула у меня рука. Ах, как хорошо, что я заметил ваши благородные сандалии, а то чем бы все кончилось?
У поэта отлегло от сердца, но его охватил прямой стыд. Ведь правителем города был муж его младшей сестры, а этот человек - доверенный его слуга! Он нередко бывал у него с разными поручениями своего господина, и поэт видел его множество раз!
Корабль аргонавтов трясло от хохота. Ясон сказал:
Поистине невероятно - сия личная жизнь спасена была милосердием сандалий.
