– Не будет ли с моей стороны некорректно, если я задам вопрос о тебе и Романе?
– Будет.
Снова наступило молчание. Через какое-то время его прервала Триста:
– Не будет ли с моей стороны неучтиво, если я спрошу, почему тебя так не любит Грейс?
– Не будет. Спрашивай, о чем хочешь. У меня нет никаких тайн на этот счет.
– Может, она не любит всех, кто забирает у нее Романа?
– Вполне возможно, но вспомни Эндрю. Похоже, он с ней хорошо поладил. – Он что-то буркнул про себя, затем произнес: – Тебе не следует позволять ей собой помыкать.
– Грейс?
– Да. Она именно это и намерена сделать.
– Похоже на то, что она нас не особенно любит – тебя и меня.
Джейсон неопределенно повел плечом:
– Это больше похоже на шипение кошки, чем на рычание львицы. Ее поведение скорее говорит о страхе, чем о гневе.
– Хотелось бы разобраться в этом. Она меня очень задела. – Триста вздохнула. – Почему все обязательно должно быть так сложно?
– Как я понял, ты говоришь не только о Грейс.
Она догадалась, что он имеет в виду и Романа. Триста бросила на Джейсона взгляд, который подтвердил его невысказанное предположение.
– Если бы я говорил с кем-либо из моего прихода, – ответил Джейсон с лукавой улыбкой, – я бы сказал, что трудности приходят, когда человек сопротивляется – разные люди называют это по-разному – судьбе, року, божественной воле., .
Триста посмотрела на него, изумленная, что слышит подобное от человека, который когда-то вместе с Романом запустил трех грязных свиней в безупречно чистую гостиную миссис Гиббонс.
– Ты думаешь, что моя судьба здесь? Улыбнувшись, Джейсон пожал плечами.
Глава 16
Грейс кипела от гнева.
В первую очередь из-за этой... женщины. Этой узурпаторши, избалованной, невежественной, жадной... ну, для таких, как она, можно подобрать много эпитетов, но такая леди, как она, Грейс, не должна о них даже думать. Все же ей в голову пришло еще одно определение – «ведьма».
Она ненавидела Тристу Нэш... Фэрхевен... какие еще у нее имена?
Эйлсгарт. Теперь она Эйлсгарт.
Ее охватило негодование.
Грейс решительно ходила из угла в угол в своей комнате. В ней все переворачивалось от несправедливости и унижения. Казалось, сердце разорвется на куски. Почему Триста всегда побеждает? Всегда! Как бы ни поворачивались дела, она непременно получает преимущество, а ей, Грейс, остается лишь молча наблюдать, оставаясь с пустыми руками и с болью в сердце.
Опустившись на кровать, Грейс закрыла глаза руками. Триста... Это словно рок, который она никогда не была в состоянии побороть. Все ей доставалось легко – все, чего хотела сама Грейс. Боже, Триста ведь была никем, незаконнорожденным ребенком, дочерью никому не известной служанки! Почему же она получила так много?
Было унизительно вспоминать, как Роман игнорировал ее, свою сестру, чтобы поговорить с Тристой. А потом заявил, что ей следует смириться с тем, что в доме теперь хозяйка его жена.
Когда она с этим не согласилась, Роман ответил:
– Тогда ты покинешь этот дом.
Его голос был мягок, совершенно без гнева, но в нем слышалась твердость.
– Покинуть мой дом?
– Теперь это ее дом. Она моя жена. Она леди Эйлсгарт.
– Ты всегда предпочитал ее мне! – вспыхнула Грейс. – Ты только о ней и думал. И всегда забывал обо мне...
Она остановилась, сообразив, что в ее словах звучит обида. Почему она не в силах сформулировать свои мысли? Ее горе так велико, но когда она пробует его выразить, слова звучат просто жалко.
Роман покончил с этим разговором, сказав:
– Ты должна смириться с этим, Грейс, или ты уедешь.
Ей следовало знать, что он скажет что-то подобное. Он принадлежал Тристе, как и раньше. И так будет всегда. Из всех неприятностей, которые причинила ей Триста, с потерей Романа Грейс смириться было труднее всего. По странному капризу судьбы Триста, едва появившись в этом доме, получила власть над ее братом.
Ладно. Жаль этой нелепой сцены в библиотеке. Она была там грубой. И Триста здесь ни при чем. Досадно и то, что свидетелем этой стычки стал Эндрю. Роман отослал его в детскую сразу после того, как Триста так драматически покинула комнату, но Эндрю уже понял, что взрослые ссорятся, и встревожился. Грейс захотелось обнять его и успокоить. Она безумно любила детей. Но за всю жизнь один только Эндрю оказался к ней близко, и в Грейс пробудилась такая зависть к тому, что у Тристы есть ребенок, какой у нее не было никогда.
Эта зависть прибавила ей сердечной боли. А будет ли она сама когда-нибудь матерью? Раньше она об этом не думала. Она смотрела на замужество как на обременительную ношу и радовалась свободе. Однако внезапно ей захотелось иметь ребенка. К тому же, если бы в ее жизни появился мужчина, она перестала бы быть столь чувствительной к вниманию брата к своей жене, которое, ей приходилось признать, вполне естественно.
Странно, но, размышляя об этом, она подумала о Джейсоне Найтсбридже. В его облике было что-то заслуживающее доверия, видимо, от одеяния священника. При мысли о нем у нее неожиданно чаще забилось сердце.
Ей всегда не нравился Джейсон. Он был другом Романа, этот невоспитанный и неуправляемый паренек. Они никогда не имели ничего общего.
Кроме одного раза. Он навестил ее, после того как Триста убежала из дома и Роман уехал в город. Джейсон сказал, что хочет быть ее другом. Это ее даже оскорбило – он заметил ее, только когда более интересные личности исчезли. И она отказала ему, а потом не вспоминала о нем несколько лет.
А теперь он внезапно появился в облачении священника! Впрочем, он выглядел несерьезно. Приходские священники должны быть тонкими, иметь ученый вид. А он... ну, он смотрелся так, словно только что вернулся с болот, его лицо было загорелым, а волосы поблескивали золотом. Его наряд был слишком длиннополым, а какой священник шагает так широко? Да и массивен он для священника не в меру. Его плечи могут заслонить от прихожан половину алтаря. Без сомнения, после того как он возглавил приход, число юных прихожанок утроилось, и все они смотрят на него влюбленными глазами.
Грейс решила перевести мысли на что-нибудь другое. У нее достаточно дел, чтобы еще думать о Джейсоне Найтсбридже.
Она снова дома. Жизнь завершила полный цикл.
Грейс начала наводить порядок в комнате. В мягком свете лампы она быстро расставила вещи по своим местам. Чтобы не нарушать тишины, она старалась двигаться бесшумно. Когда она закончила, то огляделась по сторонам.
Теперь ее комната снова выглядела знакомой. Точно так, как в детстве.
Тут ей внезапно вспомнилась мать, лежащая на кровати, с дрожащей головой; из ее рта несло джином. Она взяла Грейс за подбородок, пальцы были мягкими. Это было, когда отец уехал после своего ежегодного визита. Мать тогда сильно напилась. Глядя в лицо Грейс, она сказала ей: «Никто не хочет нас видеть».
