«конька»: уголовное и административное.
Пожилая монахиня внесла в кабинет поднос с чаем, сахарницу, блюдечко с ломтиками лимона и тут же удалилась. Наверное, минуту они сидели молча. Владимир положил в чашку серебряными щипчиками два куска сахара, размешал, стараясь не задеть ложечкой стенки чашки. Патриарх только пригубил чашку.
— Я знаю, с чем вы пришли, Владимир Петрович. Благое деяние вы задумали. Отдать миллиард иностранной валюты, дабы призреть сирых и обездоленных. Святое дело. Я надеюсь, вы проверили: наследодатель заработал этот миллиард законным путем?
— Мне это и в голову не пришло, — растерянно произнес Фризе. — Я знал из рассказов бабушки, что в годы Первой мировой ее дядю, немецкого инженера, выселили из России в Германию. А про то, что он стал в Киле крупным судозаводчиком, узнал в Инюрколлегии. Когда умерли его немецкие наследники.
— Эти наследники продолжали заниматься судостроением?
— Да. Только последний владелец — Франц Малисс-младший перед кончиной продал верфи. Капитал от их продажи и достался мне.
— А почему не вашему папе?
— Мои родители погибли в автомобильной катастрофе много лет назад.
— Понятно. Значит, вы «всевышней волею Зевеса, наследник всех своих родных»? — Патриарх помолчал, продолжая внимательно разглядывать сыщика. — Человек в потоке мирской суеты забывает, что живет неправедно, и ему трудно услышать глас Божий. Только чрезвычайное событие — болезнь, смерть близких, потрясения в обществе — могут снять скорлупу «окамененного нечуствия» с его сердца.
— Да, Ваше Святейшество, я знаком с такой окаменелостью. Только называю ее «броней». Иногда, мне кажется, что она меня спасает. Когда видишь, что такое вокруг твориться…
— А всем не поможешь? — сказал Патриарх и слегка качнул головой. Фризе понял, что Святейший его осуждает.
— Я понимаю, что это плохо. Наверное, чего-то не хватает в характере, чтобы избавиться от этой брони: доброты, сочувствия к людям, силы воли. Или всего этого вместе.
— Веры. — Помолчав несколько секунд, Предстоятель спросил: — Вы историю Иова, конечно, знаете?
Фризе знал ее прекрасно, как и все тексты Библии. Но сейчас он никак не мог понять, какой урок таится в вопросе Патриарха.
— Осознание — первый шаг на пути к Истине. Путь этот предполагает полное изменение собственной души, в буквальном смысле смерть человека старого и рождение нового. Хватит ли у вас сил пройти этот путь?
Фризе молча смотрел в завораживающие глаза Патриарха и не мог найти ответа. «Почему он так говорит? — думал он. — Какой еще путь к истине мне надо пройти? Я пришел с открытым сердцем, принес в дар церкви чек на миллиард евро».
— Пускай не покажутся мои расспросы обидными, Владимир Петрович, но Церкви не безразлично, каким образом нажиты средства дарителя. Печально, что сегодня ложный идеал прошлых лет подменяется другим ложным — «идеалом прагматического житейского материализма». Если стяжание станет единственной заботой людей, они потеряют себя вновь. И тут впору вспомнить слова Бога, сказанные Иезекиилю: «Вот — конец тебе; и пошлю на тебя гнев мой, и буду судить тебя по путям твоим, и возложу на тебя все мерзости твои… Серебро их и золото их не сильно будет спасти их в день ярости Господа. Они не насытят им душ своих и не наполнят утроб своих, ибо оно было поводом к беззаконию их. И в красных нарядах своих они превращали его в гордость…»
Ваш ответ, Владимир Петрович, о «биографии» миллиарда, не дает мне основания сомневаться в том, что он нажит добросовестным образом. Церковь примет дар. Но с одним условием: деньги останутся под вашей рукой. Вы возглавите Комитет по их рациональному расходованию. Я не напрасно расспрашивал о том, с чем вы идете по жизни. Вы справитесь с Божьей помощью. И при нашем содействии. Построите приюты для бездомных детей и калик перехожих. И поможете тем, кто томится в неволе. И поможете себе. Вы ведь человек одинокий.
Владимир собрался возразить, но Святейший остановил его, слегка приподняв большую ухоженную ладонь.
— Одиночество с годами только углубляется. Это я знаю не понаслышке. Вы не пишите книг? — задал Патриарх вопрос.
— Нет, Ваше Святейшество.
— Служение Богу и занятие литературой — единственное оправдание для одиночества. И служение людям может его скрасить. Если вы, Владимир Петрович, возьметесь…
— Ваше Святейшество… — Фризе испугался. — Я не готов… — Он хотел сказать «На такой подвиг», но прикусил язык.
— А вы, что же думали, дорогой Владимир Петрович, отдали на доброе дело полученный с Божьей помощью миллиард, и почили на лаврах? Я догадываюсь, что владеть такими деньгами в наше время и непросто и опасно? Не правда ли? Охотников за ними, наверное, немало нашлось?
— Ох, немало, Ваше Святейшество. А я оказался слабаком. Вот наш ученый Григорий Перельман… Решил гипотезу Пуанкаре… И сразу решил проблему денежной премии в миллион долларов…
— В шестьсот шестьдесят шесть тысяч фунтов стерлингов, — уточнил Патриарх, показав, что он знает историю гениального ученого.
— Вы намекаете на «число зверя»?
— Ну что вы, Владимир Петрович! Цифры, это только цифры. Сколько их не складывай, ни умножай, их все равно будет только девять. Страшен сам зверь, а не его мифическое число. Страшно число зверей, которые гуляют по нашей земле.
Интересно, он не родственник Перельмана, автора старого учебника математики? Я по нему в школе учился.
Молодец, Григорий. А какая гордыня!
Собираясь к Патриарху, Фризе намеревался рассказать ему о том, что не такой уж он бессребреник. Что не раз тревожила его, казавшаяся разумной — и, главное, рациональной — мысль: ну, зачем мне лишние хлопоты? Отдам деньги на благое дело, помогу сирым и убогим и взамен получу душевное спокойствие.
«А ну, как Святейший и меня обвинит в гордыне?» — затревожился Фризе. О гордыне Перельмана у него даже мысли не возникало. Он разделял мнение одного из участников обсуждения в Интернете: «Отказался от денег по-тихому, без помпы…»
Патриарх, словно, прочитал его мысли.
— Не вините себя, Владимир Петрович. Ибо само чувство вины способно привести лишь к унынию. А это грех. Случается и так, что наши слабости оборачиваются нашей силой. Повторяю, Церковь примет ваш дар с благодарностью. Всякое даяние, есть благо, а ваш поступок не просто даяние, а деяние.
— Мне показалось, что самым правильным будет передать средства Церкви, — тихо произнес Владимир. — Я не верю ни правительству, ни Думе. Не верю никаким общественным фондам. А тут еще этот кризис…
Патриарх долго молчал, и Фризе показалось, что по его лицу пробежало легкое облачко неудовольствия. Владимир даже пожалел, что не смог удержаться и нелицеприятно отозвался о власти. Ведь церковные иерархи столько раз демонстрировали ей свою полную лояльность.
— Кризис, кризис, — наконец нарушил молчание собеседник. — Да поможет Господь нам справиться с этим испытанием. Только не
