помогая Карпилиону примерить тунику. — А как твоя рана?
— Ноет от резких движений. Ноет, когда напрягаюсь. Я уж привык, — ответил Карпилион.
— Ну, значит, терпимо и скоро пройдет, — со знанием дела обнадежил Зеркон. — Отец о тебе позаботится. Он рад-радехонек, что вы теперь вместе. Никуда тебя не отпустит.
— Посмотрим.
— А что тут смотреть?.. Вот эта туника, я вижу, тебе подойдет. Ты в ней будто бы сам Люцифер.
— Это который денница?
— Это который утренница. Лучше держи язык за зубами. Особенно в присутствии августейших особ. Не ковыряйся в зубах. Не сплевывай. Не чеши в затылке…
— Послушай, я уже не мальчишка.
— А ведешь себя точно так же!
— Да наплевать.
— Вот об этом я и твержу! Не надо плеваться. Ни на себя. Ни на кого-то другого. Двигайся медленно, говори потише. Не ори как будто в походном лагере гуннов.
— А в римском будто не голосят.
— В римском — голосит командир. Остальные слушают и мотают на ус. А у гуннов каждый сам себе голова…
— Да много ты знаешь. Аттилу там слушали все.
— Ну, вот. Опять за свое, — возмутился Зеркон. — Забудь про аттилу. Забудь. Ты больше не он и не должен им быть. Там на востоке другие порядки. Для них ты чужак. Пускай изберут вождя — коренного, из местных. И владеют сами собой. Они сидели в своей земле и никогда бы сюда не пришли. Ты их только сбиваешь с пути. Ругаешь Империю, злишься, а самого так и тянет обратно. Под всяким предлогом. Война, возмездие, что там еще? Вон, и Галлию всю уже утоптал. Так и оставайся в родных местах. Не обманывай сам себя…
— А ты почему не остался среди своих?
— Я — это совершенно другое дело. В детстве меня едва не убили из-за того, что горбатый да страшный. Вот и пришлось податься к шутам. И среди них я всегда был своим, в мире с собой и со своим уродливым телом. То же самое будет с тобой. Вернувшись сюда, ты наконец-то обретешь покой. Помни, ведь ты не только римлянин, но и норк. А норки всегда выбирают правильный путь. Наши родичи выбрали римлян. Мы для них карлики. Они для нас великаны. А ты — потомок и тех, и других, тебе тут и жить. — Зеркон откашлялся. — Вот теперь, я думаю, надо выпить. А то от долгого спора у меня пересохло в горле. Ты тунику-то прибери, прибери. Измызгаешь, и придется надевать другую. С пятнами в гости у нас не ходят. Особенно если они похожи на кровь.
Карпилион послушно разделся и сунул ему тунику.
— Сколько же у тебя отметин… — заохал карлик. — А эта новая… жутко смотреть. Ну, да ладно. Там в сундуке нашейник из золотых пластин. Наденешь, и никто ничего не заметит.
«Вот и буду разгуливать как ручная собака», — заскрипел зубами Карпилион, но возвращаться к гуннам полуживым калекой ему не хотелось. Сначала надо набраться сил, а за это время придумать, как оправдаться перед своими за Каталаунские поля.
Часть 21. Договор
Прием у Лици́нии Евдокси́и
Жена императора Валентиниана златокудрая небесноглазая Лициния Евдоксия славилась своей красотой. Такими же невыразимо прелестными были две её юные дочери — нобили́ссимы, старшую из которых обручили с отпрыском короля вандалов Гейзериха, а младшую только-только собирались кому-нибудь выгодно предложить. Обе девочки с виду были кроткими как овечки, ходили за матушкой по пятам, опустив свои милые увенчанные тиарами головки. Однако тихонями они не были. Скорее, хотели такими казаться.
Сестра императора Гонория вечно их путала. А уж как уставала от постоянной бессмысленной болтовни, не выразить и словами. То они обсуждали чьи-то наряды, то фруктовые блюда, которые подадут на обед. «От красного винограда пучит», — говорила одна. «От белого тоже», — добавляла другая, и принимались прыскать от смеха, находя это очень смешным. К визиту магистра армии обе оделись в роскошные белые одеяния. Внешне Аэций был весьма ничего, и они рассудили, что сын, которого он привезет с собой, непременно такой же красавец, как и отец. Мнение девушек поддержала их мать. «У красивого человека», — сказала она, — «не может быть некрасивых детей».
На это просто нечего было ответить. Наивность Лицинии Евдоксии граничила с глупостью, но сама она, разумеется, почитала себя мудрейшей из женщин. Знала бы эта самонадеянная особа, какими словечками награждает её супруг. Валентиниан и в глаза издевался над ней, превознося недостатки словно достоинства и тем самым выставляя их напоказ. Точно так же он относился и к дочерям. Считал, что они его оскорбили, появившись на свет вместо сына-наследника, которого дорогая супруга не сподобилась ему подарить.
Гонории было велено сопровождать Лицинию Евдоксию в Аримин. Лицинии Евдоксии было велено присматривать за Гонорией. Валентиниан успешно избавился от обеих и теперь, надо думать, предавался безудержным оргиям в Риме. Гонорию это страшно бесило. Сам развлекается, а её отправил чуть ли не в ссылку. Напрасно она понадеялась на аттилу. Аэций обратил его в бегство. Заиметь бы такого союзника, размышляла Гонория. Не вышло с аттилой. Так, может, выйдет с Аэцием? Станет его невесткой и получит поддержку всей римской армии!
В беломраморной зале, где ожидали гостей, было душно. Наверное, от приторного аромата роз, которые торчали повсюду — в напольных вазах, в гирляндах, в волосах у рабынь. Гонория предупредила Лицинию Евдоксию, что выйдет на воздух. За ней увязались племянницы со словами, что им тоже нечем дышать. На самом деле, юные нобилиссимы хотели первыми увидеть всадников. Они без умолку говорили о сыне Аэция. Спорили о том, какого он возраста и роста.
Гонории и самой не терпелось его увидеть.
Дорогу до портика усыпали розовыми лепестками. Легкий, словно дыхание, ветерок гонял их, то поднимая вверх, то снова бросая на камни. Поначалу слышался только этот тихий волнительный звук. И вот его заглушил отдаленный топот копыт.
* * *
Аэций приехал один, не считая нескольких букеллариев, на которых Гонория даже не посмотрела.
— А где же ваш сын? — спросила одна из нобилиссим после радушных приветствий.
— Думаю, он уже в зале, — любезно
