— Что побудило тебя явиться во Францию? Собственное твое желание?
— Да, и веление Бога. Не будь на то его воли, я бы не поехала. Я лучше бы дала привязать себя к лошадям и растерзать.
Бопэр еще раз вернулся к вопросу о мужской одежде и произнес на эту тему торжественную речь. Жанна потеряла терпение и прервала его:
— Это пустяк, не стоящий внимания. Но и тут я поступила не по советам людей, а по велению Бога.
— Значит, это не Робер де Бодрикур велел тебе так одеться?
— Нет.
— И ты не считала за грех одеться мужчиной?
— Раз я повиновалась Богу, значит поступала хорошо.
— И в этом случае ты тоже считаешь, что поступала правильно?
— Я ничего не делала помимо веления Бога.
Бопэр сделал множество попыток заставить ее противоречить себе или найти в ее словах противоречие с писанием. Но он лишь даром потерял время. Он ничего не добился. Тогда он вернулся к ее видениям, сиянию, которое ей являлось, к ее встречам с королем и так далее.
— Когда ты впервые увидела короля, над ним витал ангел?
— О пресвятая Дева!.. — Она поборола вспышку нетерпения и закончила спокойно: — Если так и было, то я его не видела.
— А сияние было?
— Там было более трехсот солдат и пятьсот факелов, не считая света небесного.
— Что заставило короля поверить твоим словам?
— Ему были знаки; кроме того, он совещался с духовными лицами.
— Какие же откровения получил через тебя король?
— В этом году я вам этого не скажу. Потом она добавила: — Священники в Шиноне и в Пуатье опрашивали меня три недели. Королю было знамение, и он только после этого поверил, а священники все признали, что в моих делах добро, а не зло.
Пришлось на время оставить и эту тему, и Бопэр заговорил о чудесном мече из Фьербуа: он надеялся обвинить Жанну в колдовстве.
— Откуда ты узнала, что во Фьербуа под алтарем церкви святой Екатерины зарыт древний меч?
Здесь Жанне нечего было скрывать:
— Что меч там — мне открыли Голоса; и я послала за ним, чтобы вооружиться им в битву. Мне казалось, что он зарыт неглубоко. Священники вырыли его и отчистили, и ржавчина сошла очень легко.
— Он был при тебе, когда тебя взяли в плен в Компьене?
— Нет; но он был при мне постоянно, пока я не уехала из Сен-Дени, после штурма Парижа.
Этот меч, так таинственно найденный и одержавший столько побед представлялся им заколдованным.
— А был этот меч освящен? Кто освятил его?
— Никто. Я любила его потому, что он был найден в церкви святой Екатерины, а эту церковь я очень чту.
Она чтила ее потому, что церковь была сооружена в честь одной из являвшихся ей святых.
— Ты не возлагала его на алтарь, чтобы он приносил тебе победу? (Бопэр имел в виду алтарь в Сен-Дени).
— Нет.
— Ты молилась, чтобы он приносил победу?
— А разве грешно призывать Божье благословение на свое оружие?
— Значит, в Компьене с тобой был другой меч? Какой?
— Это был меч бургундца Франке из Арраса, которого я взяла в плен при Ланьи. Я оставила его себе, потому что это добрый боевой меч — им очень ловко рубить.
Она сказала это очень просто; и разительный контраст между ее хрупкой фигуркой и суровыми солдатскими словами, которые так легко слетели с ее уст, заставил многих улыбнуться.
— А что сталось с тем, другим мечом? Где он теперь?
— А это есть в обвинительном акте?
Бопэр не ответил.
— Что тебе дороже — знамя или меч?
Глаза ее радостно блеснули при упоминании о знамени, и она вскричала:
— О, знамя мне дороже во сто крат! Иной раз я сама держала его, когда шла на врага, чтобы никого не убить. — И она наивно добавила (нас снова поразило несоответствие между предметом разговора и ее нежной девической прелестью): — Я никого сама не убила.
Многие улыбнулись, и не удивительно — она выглядела такой нежной и кроткой. Не верилось, что она была в боях, где убивают людей; она казалась созданной совсем не для этого.
— А при штурме Орлеана говорила ты солдатам, что вражеские стрелы и ядра из их катапульт и пушек поразят только тебя?
— Нет, не говорила. И вот доказательство: более сотни солдат были ранены. Я говорила солдатам, чтобы они не робели и не сомневались, что они снимут осаду. Когда мы штурмовали предмостное укрепление, я была ранена стрелой в шею; но святая Екатерина пособила мне, и я выздоровела за две недели; не понадобилось даже слезать с седла и бросать мое дело.
— А ты знала, что будешь ранена?
— Да, и я заранее сказала об этом королю. Это открыли мне Голоса.
— Когда ты взяла Жаржо, почему ты не потребовала выкуп с начальника гарнизона?
— Я предложила ему беспрепятственно уйти со всем гарнизоном, а если он не согласится, сказала, что возьму крепость приступом.
— Ты так и сделала?
— Да.
— Это Голоса посоветовали тебе брать ее приступом?
— Не помню.
Так и окончилось ничем это томительно долгое заседание. Были испробованы все средства уличить Жанну в дурных мыслях, дурных поступках, нарушении церковных установлений, в каких-либо прегрешениях в детстве или позже, — но все оказалось напрасно. Она с честью вышла из испытания.
Вы думаете, судьи пали духом? Нет. Они были, конечно, крайне удивлены тем, что задача, которая казалась такой простой и легкой, доставила им столько хлопот и трудов. Но у них были мощные союзники: голод, холод, утомление, преследования, обман и предательство, а в качестве противника всего только беззащитная и неопытная девушка, которая должна же рано или поздно обессилеть телом и душою или попасться в одну из тысячи ловушек, которые ей расставляли.
И разве эти по видимости бесплодные заседания не дали совсем уж никаких результатов? Этого нельзя сказать. Трибунал все-таки нащупал почву и отыскал кое-какие, еле заметные, следы, которые могли привести их к желаемому результату. Например, мужская одежда или видения и Голоса. Никто не сомневался в том, что она видела неземных существ, что они говорили с ней и наставляли ее. Никто не сомневался, что с их помощью Жанна творила чудеса, — с их помощью она узнала в толпе короля, которого никогда раньше не видела, и нашла волшебный меч, зарытый под алтарем. Сомневаться в этом было бы нелепо, — всем известно, что вокруг нас роятся демоны и ангелы, и что они видимы либо колдунам, либо безгрешным праведникам. Но многие пожалуй, большинство — сомневались в том, что видения, и Голоса Жанны, и свершенные ею чудеса исходили от Бога. Надеялись со временем доказать, что они исходят от дьявола.
Вы видите теперь, что суд упорно возвращался к этим предметам и разбирал их снова и снова не ради препровождения времени — тут была вполне определенная цель.
Глава IX. Жанне предсказано избавление
Следующее заседание состоялось в четверг, 1 марта. Присутствовало пятьдесят восемь судей, остальные отдыхали от трудов.
Как всегда, от Жанны потребовали присяги без оговорок. На этот раз она не выказала раздражения. Она крепко надеялась на уговор не выходить за пределы обвинительного акта — уговор, который Кошон всячески силился обойти; поэтому она просто-напросто отказалась присягать — решительно и твердо, но тут же честно пообещала:
— Зато обо всем, что упомянуто в обвинительном акте, я скажу всю правду, как сказала бы самому папе.
Вот еще удобный повод для судей! У нас в то время было два или три папы, но, конечно, только один из них мог быть настоящим. Каждый благоразумно обходил вопрос о том, который из них настоящий, и избегал называть папу по имени: входить в такие подробности было опасно. А тут представлялся случай поймать несведущую девушку в западню, и неправедный судья не преминул им воспользоваться. Он спросил рассеянно и небрежно.
— Кого ты считаешь истинным папой?
Зал насторожился и ждал ее ответа с глубоким вниманием; все ждали, что жертва сейчас попадется в капкан. Но ответ был таков, что посрамленным оказался судья, а многие из присутствующих исподтишка засмеялись. Жанна спросила таким невинным тоном, что даже я был введен в заблуждение:
— А разве их два?
Один из преподобных судей, известный своей ученостью, а также пристрастием к божбе, произнес почти на весь зал:
— Клянусь Богом, мастерский удар!
Оправившись от смущения, судья снова пошел на приступ, но благоразумно оставил вопрос Жанны без ответа:
— Верно ли, что ты получила письмо от графа Арманьяка,[34] где он спрашивал, которого из трех пап надо признавать?
— Да, получила; и ответила ему.
Копии письма и ответа были тут же прочитаны. Жанна сказала, что копия ее ответа не вполне верна. Она сказала, что письмо графа пришло, когда она садилась на коня, и добавила:
— Я продиктовала несколько слов в ответ и сказала, что постараюсь ответить ему подробно из Парижа или откуда-нибудь еще, как только выдастся свободный час.
