Читаем без скачивания Сталин. Разгадка Сфинкса - Марат Ахметов

В двадцатые годы борьба различных направлений во всех сферах культуры (от реалистических до авангардистских) неизбежно приобретает ярко выраженную классовую подоплеку. Писательская среда, к примеру, с достаточной степени условности подразделялась на беспартийных и большевиков, «неистовых ревнителей» — преимущественно рапповцев, так называемых «попутчиков» и литераторов, якобы полностью чуждых новой власти. Едва ли не каждое из течений претендует на первенство, полагая самое себя наипрогрессивнейшей и наиперспективнейшей.

Особое место среди организаций подобного толка занимала Российская Ассоциация Пролетарских Писателей (РАПП), притязавшая на безраздельное идеологическое господство и политический контроль в литературе. Ее представители — рапповцы, мнили себя адептами марксисткой якобы безукоризненности и ревнителями «непорочно девственной пролетарской чистоты».

«Свои позиции они утверждали с яростной непримиримостью, в которой воинствующий догматизм переплетался с ловким прагматизмом и беспринципностью». Руководители РАППа, определенный период времени, самочинно практически присвоили своей организации функции ячейки ЦК партии в литературе и постоянно афишировали близостью к высшим должностным лицам государства.

Вожди РАППа как новые, так и старые, еще до официального ее учреждения заметно тяготели к Троцкому и другим партийным оппозиционерам, пока они были в фаворе. Иные из них, предусмотрительно публично как будто порвавшие с троцкизмом остаются, покамест, на плаву.

В 1926 году, в Ассоциации утверждается совершенно молодой (23 лет от роду) честолюбец Авербах Л.Л. — близкий родственник Свердлова, Ягоды и зять Бонч-Бруевича. В сотрудничестве со своим погодком Киршоном В.М. и прочими, сменившими окрас экстремистами, он буквально терроризирует литераторов. Вследствие этого неудивительно, что при получении вестей об их низвержении спустя несколько лет «во многих писательских домах пили шампанское».

Евгений Громов в исследовании «Сталин: искусство и власть», полагает, что «в двадцатые годы Сталин не занимается еще проблемами литературы и искусства с той интенсивностью, с какой он будет ими заниматься впоследствии». Автор чрезмерно тенденциозного труда заявляет также, «что вопросами политики в области искусства и литературы Сталин занимался порою не меньше, чем важнейшими военными или экономическими проблемами. И занимался он этими делами не время от времени, а постоянно, систематически».

Подобного рода силлогизмы, несомненно, нуждаются в корректировке. Сталин, как истый политик, постоянно был в курсе всех художественных веяний и направлений. Но по мере укрепления лидерского авторитета кавказца и, следовательно, режима личной власти его мнение, естественно, становится все более весомым.

В делах внутрипартийных расстановку противоборствующих сил вполне определенно обозначалась как уклон в ту или иную сторону от «генеральной линии». А в такой непартийной и «несравненно более широкой области, как художественная литература, театр и пр.», что совершенно справедливо было подмечено Сталиным в ответе В.Н. Билль-Белоцерковскому, как представляется, весьма затруднительно было ориентироваться некоторым политиканствующим деятелям. В том же письме, написанном 2 февраля 1929 года, вождь явственно осудил нетерпимость чрезмерных попыток любой ценой задавить неординарных представителей культуры. Заявив, что нет никакой необходимости «преследовать и травить» их, вплоть до исхода за границу.

Примерно в том же духе Сталин высказывался спустя десять дней при встрече с украинскими писателями, прибывшими в Белокаменную. Она проходила в напряженной обстановке, с выкриками с мест и прочими малоуважительными жестами. Накал страстей заметно возрос, когда украинские литераторы потребовали объяснить, почему вредоносная, на их взгляд, пьеса Михаила Булгакова «Дни Турбиных» не снимается со сцен Москвы. Генсек с немалым трудом отбивается от литературных экстремистов крутого рапповского помола на малороссийских жерновах. При этом он практически выходит из равновесия заверением, что два писателя-небольшевика (Всеволод Иванов и Борис Лавренев) своими произведениями «принесли гораздо больше пользы, чем 10 — 20 или 100 коммунистов-писателей, которые пичкают читателей, ни черта не выходит: не умеют писать, нехудожественно». Данное высказывание характеризует Сталина лучше многих томов изысканий. Во главу угла в любом деле он ставил всегда впереди компетентность и умение, а не принадлежность к партии или какому-либо клану.

В письме Безыменскому А.И. вождь писал, что не считает себя знатоком литературы и, тем более, критиком и может свободно высказывать лишь свои личные мнения.

А адресуя Билль-Белоцерковскому свои личные соображения по некоторым вопросам театральной жизни, генсек отнюдь не собирался выдавать их за изложение его политики в искусстве, как ошибочно предположил Луначарский А.В. Именно по этой причине он предусмотрительно отказал наркому просвещения в публикации.

Сталин мыслил и оперировал категориями, недоступными многим даже своим ближайшим сотрудникам, но он не претендовал на первенство во всех отраслях знаний, хотя оказывал большое влияние в любой из них.

Между тем существует стойкий стереотип, заключающийся в том, что кавказец якобы буквально навязывал свой образ мышления всем и вся, а также как будто оказал пагубное воздействие на многие творческие личности. Особую предвзятость выказывают ярые «поклонники» того или иного «таланта». Они ошибаются, полагая, что Сталин чуть ли не лично преследовал Б.А. Пильняка (Вогау), О.Э. Мандельштама, В.Э. Мейерхольда; не оказал действенной помощи таким гордым и независимым художникам как Михаил Булгаков и Борис Пастернак и так далее, и тому подобное.

Их заблуждение заключается в том, что в качестве главы страны, вождь озабочен был первостепенно огромными проблемами своей колоссальной державы и всего населения в целом, а не отдельных индивидов, пусть даже вельми талантливых. В этом состоит сущность своеобразного утилитаризма Сталина, то есть стремления оценивать любую личность, тем более творческую, с точки зрения его полезности государству, не доведенную, впрочем, до абсурда и крайностей.

Ему были свойственны терпимость и благожелательность к завихрениям того или иного художника, но они имели свои пределы. Несмотря на мерзость, допущенную Пильняком в «Повести непогашенной луны», где он прозрачно возложил ответственность за смерть Фрунзе на Сталина, писателя продолжали печатать и даже выпускать за рубеж. Вождь лично санкционирует последнее, подчеркивая тем самым, что не затаил зла на Пильняка и продолжает оказывать доверие, которое он не оправдал. Мандельштама однажды, надо полагать, постигло вдохновение, и он декламировал на разного рода тусовках, с различными вариациями (предусмотрительно без рукописного текста), нижеследующие довольно гнусные вирши:

Мы живем, под собою не чуя страны,Наши речи за десять шагов не слышны,А где хватит на полразговорца,Там припомнят кремлевского горца.Его толстые пальцы, как черви, жирны,А слова, как пудовые гири, верны,Тараканьи смеются усищи,И сияют его голенища.А вокруг него сброд тонкошеих вождей,Он играет услугами полулюдей,Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,Он один лишь бабачит и тычет,Как подковы, кует за указом указ —Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.Что ни казнь у него, то малинаИ широкая грудь осетина.

От подобного рода предельно ядовитых строчек, буквально пропитанных злобой и неприязнью, даже спустя много лет сводит оскоминой скулы.

Не без прямого одобрения генсека зловредный РАПП был ликвидирован постановлением ЦК ВКП (б) от 23 апреля 1932 года вследствие «отрыва от политических задач современности и от значительных групп писателей и художников, сочувствующих социалистическому строительству».

Сталин принимал довольно деятельное участие в организации новой формы писательского сообщества страны. По меньшей мере, дважды на московской квартире Горького собирался разношерстный ареопаг литературных деятелей с участием Сталина, Молотова и других руководителей страны. На неформальных встречах, обязательно завершавшихся обильным угощением с горячительными напитками, присутствовали в обязательном порядке и бывшие законодатели мод — рапповцы. Еще длительный период времени Сталин и его окружение терпеливо их выслушивают, убеждают, пытаются увещевать, призывают образумиться. Одним словом, мечут бисер перед свиньями. Все напрасно. На заседаниях специально образованной комиссии Политбюро для подготовки учредительного съезда писателей явно зарвавшиеся рапповцы оголтело отстаивают свои позиции, неблагоразумно выступая, в том числе, и против Сталина.