– Манькой, – сказала она. – Идешь или как?
Он сунул руку в карман, вытащил краюху хлеба – неприкосновенный запас.
– Возьми, Маня, – он протянул ей хлеб.
Она всмотрелась, схватила, стала жадно есть.
Он лежал, думал: «А если со мной что случится? Неужели Таня пойдет по рукам? Конечно, та взрослее, ей уже двадцать. И все же». Он опять увидел, как беспомощно повисла тогда она на руке у завитого гиганта. Нет, Мишкина смерть требовала другого отношения к жизни. Самолюбие? Но до него ли сейчас? У него нет более близкого человека, чем Таня, и он пожертвует своей гордостью и всем, что потребуется, но уведет ее из того мира, куда ее столкнуло чье‑то равнодушие и тупое пристрастие к форме.
Он резко вскочил. Девчонка вздрогнула и согнулась, обхватив колени.
– Маня, – сказал он. – Я тебя в приют отведу.
– Не пойду! – Она, не оглядываясь, наотрез закрутила головой.
«Таня, – думал он. – На этот раз я все‑таки поговорю с тобой, чего бы мне это не стоило».
– Ладно, – сказал он. – Живи как хочешь. Но вот что, – он нагнулся и положил руку на дрогнувшее худенькое плечо. – Меня зовут Климов, и, когда тебе станет плохо, позвони по телефону двадцать – двадцать два… Позвонишь?
Она, не оглядываясь, кивнула. Он пошел вверх по откосу.
– Эй! – крикнул сзади девичий голос. – А как звать?
– Так и скажи: Климова к телефону.
Глава VI
В «Экстазе» громыхал фокстрот. Ребята из джаза выделывали черт знает что: высоко пели трубы, низко стлались баритоны саксофонов, убийственно выстреливали очереди ударника. В танцзале наверху толпа бешено топотала на одном месте, потому что сдвинуться в толкучке было некуда. Климов, протискиваясь между пустыми стульями у стен и танцующими, всматривался в колышущуюся толкотню голов. Узнать и найти здесь Таню было почти невозможно. Тогда он стал искать пшеничную укладку. Рослых мужчин здесь было немало, но тип в коричневом костюме выделился бы даже среди рослых. Нет, и его не было видно. «Но разве Таня обязательно с ним?» От этой мысли Климов весь похолодел. «Неужели темноглазая тоненькая чистая девочка могла пойти по рукам? По этим потным, алчным, бесстыдным рукам?»
Старушка не спеша, –
пел на эстраде маленький толстый человек в чусучевом костюме с пестрым широким галстуком, –
Дорожку перешла. Ее остановил миль‑ци‑о‑нер!
Навстречу Климову пробирался невысокий паренек в дешевом костюме с пышным галстуком. Они столкнулись, вплотную с ними отчаянно работали ногами танцоры. Климов узнал парня, это был свой, из третьей бригады.
– Слушай, друг, – он потянул парня за лацкан. – Ты тут Шевич не видал?
Парень дисциплинированно делал вид, что незнаком с ним, и пытался пролезть мимо.
– Да ты не дури, – раздраженно сказал Климов. – Я тебя по службе спрашиваю.
Тот сразу вскинул глаза:
– По службе? Другое дело. Шевич? Это что у Клейна была, а потом вычистили?
– Эта самая.
– Была на танцах. Потом вниз ушла.
– Одна?
– Был с ней какой‑то. Здоровенный. Волосы прикудрявлены.
– Вниз ушла?
– В номера.
Климов повернулся и, расталкивая танцующих, кинулся к выходу из зала.
На первом этаже в длинном коридоре, по стенам которого стояли трюмо, отчего каждый проходивший двоился в отражениях, переминались два типа в позументах. Климов подошел к ним, они сомкнулись перед ним, образовав непроходимый заслон из ливрей и мощных торсов. Климов взглянул в разбойно‑почтительные лица, вынул удостоверение.
– Розыск! – сказал он.
Позументы дрогнули и расступились. Климов почти бегом бросился по коридору, отражаясь во всех зеркалах сразу. При повороте вниз на лестницу он увидел, как один из вышибал тянет какой‑то шнур на одном из трюмо, услышал отдаленный звук звонка внизу и понял, что обитателей номеров предупредили о его появлении. Торопиться смысла не было. Он медленно спускался по застеленной ковровой винтовой лестнице и думал о том, как отыскать Таню в этом лабиринте тайных удовольствий и нэпмановских секретов. Лестница кончилась, начинался коридор.
Где‑то за тонкой стенкой всхлипнула женщина. Климов вдруг почувствовал такую усталость, что сразу решил уйти. Он повернулся, и в тот же миг прямо перед ним распахнулась дверь, и человек в коричневом костюме с решительным клювоносым лицом, с мелко завитыми светлыми волосами встал в дверях. Он смотрел прямо на Климова, и Климов узнал его.
– Таня здесь? – спросил он, подавшись навстречу завитому.
– А! – сказал, узнавая его, завитой. – Таня? А что вам до нее?
– Пусть войдет! – раздался позади знакомый голос.
– Ну что ж, заходите! – сказал завитой и посторонился.
Климов шагнул в душный, настоянный на аромате духов и цветов полумрак номера. Высокая настольная лампа царствовала над столом, уставленным шампанским. На цветных диванах и креслах вокруг стола сидело пятеро. Две женщины – одна блондинка, другая южанка со смелым и нежным одновременно лицом, с влажно мерцающими большими глазами. Рядом с ней юноша в студенческой тужурке старых времен, смотревший на Климова со смешанным выражением интереса и неприязни, могучий толстяк с седой шевелюрой, и в углу Таня. На лоб ей косо падала прядь, блузка тесно охватывала маленькую грудь и прямые плечи. Она смотрела на Климова спокойно и казалась такой чужой, что усталость, сменившаяся было волнением, теперь опять вернулась.
– Меня ищешь? – спросила Таня.
Завитой прошел мимо Климова, подставил ему стул и сел за стол рядом с Таней.
– Поговорить хотел, – сказал Климов.
– Говори, – сказала она.
– Здесь? – спросил он.
– Да, – сказала она. – Кого нам с тобой стесняться?
– Уйдем? – попросил он, опуская глаза под настойчивым ее взглядом, в котором уже замелькали искры вражды и гнева.
– Куда же? – спросила она с непонятным интересом. – Куда же ты меня хочешь увести?
Он сел на стул и посмотрел на студента, потом на толстяка. Те слушали и разглядывали его с холодным любопытством.
– Выпьете с нами? – спросил завитой и разлил всем шампанское.
– Таня, – сказал Климов. Ему вдруг стало все равно, слушают его эти пятеро или нет. – Ты пойми, – сказал он, – я не мог тогда. Убийцу брали…
– Прежде всего долг и общественные обязанности! – засмеялась Таня звенящим смехом. – Товарищ Климов и товарищ Шевич. Хватит! Я хотела быть вам товарищем, вы меня выкинули как собаку. Теперь я не хочу быть товарищем, слышишь? – Она смотрела на него своими темными, гневно сияющими глазами. – Я хочу быть женщиной! Любимой! Ты можешь меня ею сделать?
Климов вдруг улыбнулся. Она очень еще юная. Вот когда злится, это особенно ясно.
