При уплате они могли не использовать вообще ни одной янтарной бусины или использовать их всего несколько, чтобы доплатить небольшую разницу в стоимости, но бусины стали на этом рынке условной мерой стоимости, при помощи которой можно было вычислять цены товаров. Мы видим, что в этом случае янтарные бусины действительно выполняли роль денег.
Такие меры стоимости до сих пор (конец XIX в. – Ред.) имеют широкое распространение в Африке, и купцы, которые ведут торговлю с ее внутренними областями, должны узнавать в точности, какие именно обычаи приняты на различных рынках и в различных городах. В одном месте могут пользоваться бусинами, в другом брусками соли, в третьем железными лопатами, или стирийскими бритвами, или же мериканис, то есть имеющими определенный размер отрезами плохих американских хлопчатобумажных тканей.
В древней Африке условия торговли были очень похожи на эти. Но в эпоху Нового царства в качестве меры стоимости использовалась по меньшей мере одна монета – медная, весом в один утен, то есть 91 г. Эта медная монета представляла собой кусок проволоки, согнутый в виде спирали , и ее вес был установлен настолько точно, что изображение такой проволоки в египетской письменности стало обозначать утен. Кстати, читатель может увидеть по списку товаров, приведенному выше, как эту медную меру веса использовали при расчете платежей. Здесь мы приведем еще один пример, который позволит нам увидеть, как выполнялись расчеты при покупке быка. В этом случае всего было нужно заплатить 119 утенов меди – 111 утенов за само животное, а остальное в качестве подарков и иных подобных затрат. Но из этих 119 утенов ни один не был на самом деле металлическим утеном, перешедшим из одних рук в другие. Посох (?), украшенный инкрустацией, был отдан вместо 25 утенов и другой посох с менее сложным узором – вместо 12 утенов; 11 кувшинов меда – вместо 11 утенов и т. д.[337] Мы замечаем, что некоторые (немногие) из этих предметов обмена встречаются во многих расчетах, например некоторые виды посохов и, если я не ошибаюсь, также некоторые сорта папируса. К сожалению, нам неизвестно значение большинства слов в этих многочисленных счетах, и потому мы должны отказаться от попытки решить интересную задачу – выяснить, как соотносились между собой цены на самые ходовые товары. Но все же я могу привести пример одного такого соотношения: в процитированном выше тексте сказано, что бык стоил 111 утенов, а вместе с дополнительными расходами – 119 утенов; а на глиняном черепке, хранящемся в Берлине[338], указано, что стоимость осла была 40 утенов. Следовательно, стоимости быка и осла соотносились как три к одному.
На примере важных договоров Хепдефая, которые у нас цитировались уже несколько раз, мы видим, что при этих примитивных способах оплаты можно было совершать сложные коммерческие сделки. Этот князь, который правил в номе Асьют в эпоху Среднего царства, желал, чтобы во все будущие времена жрецы его нома – разумеется, за соответствующее затратам вознаграждение – подносили небольшие дары его ка.
На сложных условиях он внес в их храм вклад, ежегодные доходы с которого должны были возмещать, по сути дела, малую стоимость этих хлебов и фитилей. Среди вкладов, вносимых на церковные службы в Средние века и в наши дни, есть подобные примеры. Хепдефай использовал не совсем обычную процедуру. С одной стороны, он уступил часть своих полей, например, отдал один участок земли жрецу Анубиса за три фитиля в год. С другой стороны, он завещал часть своих доходов – первые плоды своего урожая или принадлежавшие ему и его наследникам ноги жертвенных быков. Но в первую очередь он предпочитал расплачиваться теми доходами, которые получал как член жреческой семьи из пожертвований, принесенных в храм Эпуат, – так называемыми «храмовыми днями». Однако эти ежедневные отчисления, состоявшие из различных видов продовольствия, не могли быть получены людьми, жившими далеко от храма; поэтому Хепдефай, если желал расплатиться ими с этими людьми, должен был воспользоваться системой обмена: например, он отдал 22 «храмовых дня» своим собратьям-жрецам за 2200 хлебов и 22 кувшина пива в год для тех людей, которым он действительно хотел заплатить. Таким образом он обменял храмовые доходы, неудобные как средство платежа, на хлеб и пиво, которые мог передать кому угодно.
Хотя внутренняя торговля в Египте явно никогда не была развита в больших размерах, торговля с другими странами, видимо, временами велась очень активно. Тем не менее Египту – насколько нам известно – всегда было нужно иметь особое политическое положение для того, чтобы какое-то время активно общаться с соседними странами, поскольку лишь такой толчок извне был способен преодолеть естественные препятствия (речные пороги, пустыни и морские течения), которые отделяют долину Нила от всех прочих стран. На нескольких следующих страницах мы опишем развитие этих мирных отношений Египта с соседними государствами и влияние этих государств на жителей нильской долины.
Наиболее доступная страна для тех, кто отправляется в путь из Египта, – Нубия. Но из-за своей неплодородной почвы эта страна лишь в поздние времена, под влиянием египетских властей, стала до некоторой степени цивилизованной. Северную часть Нубии населял народ с темно-коричневой кожей – предки нынешних нубийцев; однако египтяне объединяли их со всеми остальными южными варварами в категорию нехес, то есть «негры». Естественной политической границей между Египтом и Нубией был первый порог Нила. Расположенный в этом месте остров Элефантина стал местом для рынка, на котором нубийцы обменивали произведения своей страны и товары, полученные от племен, живших южнее, на египетские изделия. Туда доставлялись для ввоза в Египет шкуры леопардов, обезьяны, но прежде всего – слоновая кость.
Даже названия двух мест на границе – Абу (Элефантина) и Суенет (Сиена, Асуан), которые означают остров слоновой кости и торговля, свидетельствуют о том, какую важную роль играла эта древняя торговля[339].
Нет сомнения в том, что Египет в какой-то степени господствовал над теми племенами, которые жили рядом с его границей. Уже при царе Пепи негритянские страны Эртет, Меда, Эмам, Вават, Каау (?) и Татеам были обязаны усиливать египетскую армию наемниками. При Меренре, преемнике Пепи, князья стран Эртет, Вават, Эмам и Меда привозили на Элефантину акации для постройки египетских судов. С другой стороны, в той самой надписи, которая рассказывает нам об этом, специально подчеркнуто как поистине необычный случай то, что большую экспедицию, посланную Меренрой к каменоломням Сиены (Асуана), сопровождал всего один военный корабль: египтяне явно не чувствовали себя в безопасности от нападений на границе[340]. Более того, Элефантина сама первоначально принадлежала нубийским князьям, хотя они уже в ранние времена были египетскими чиновниками и вассалами фараонов; в самой древней из их гробниц, которая относится, возможно, ко времени правления VI династии, показано, что тогдашний наместник Элефантины был темно-коричневым нубийцем, хотя его двор, похоже, состоял только из египтян.
Могущественные цари XII династии проникли дальше в глубь Нубии и полностью открыли северную часть этой страны для египетской цивилизации. Сенусерт I покорил юг до «краев земли»; несомненно, его главной целью было получить доступ к золотым рудникам Нубийской пустыни; и в его царствование мы впервые встречаем упоминание о «жалкой стране Куш», то есть южной части Нубии[341]. Тем не менее только самую северную часть завоеванных земель – страну Вават – он смог сохранить и колонизировать, или, как говорили египтяне, «снабдить памятниками»[342]. Его правнук Сенусерт III был первым, кто достиг большего – отодвинул свою «южную границу» до современной Семны (несколько дальше – выше современного Абри. – Ред.), и хвалился, что «продвинул свои границы дальше границ своих отцов и умножил то, что унаследовал»[343]. В восьмой год своего царствования этот царь установил там пограничный камень, «чтобы ни один негр не мог проникнуть дальше него ни по воде, ни по суше, ни с лодками, ни со стадами этого негра». Исключение составляли лишь те негры, которые ехали в качестве послов, и те, кто направлялся на рынок в Экене (Экен, должно быть, – поселение на границе): их пропускали, но не на их лодках[344].
Пока царь таким образом организовывал мирные взаимоотношения на границе, его верховная власть над этой частью страны снова оказалась под угрозой.
Восемь лет спустя этот фараон был вынужден начать боевые действия, и торжественность, с которой он провозгласил свою победу на заново установленных пограничных камнях (донеся ее тем самым до потомков), в достаточной степени свидетельствует, что и сам он понимал: лишь теперь, одержав вторую победу, египетский царь действительно закрепил за собой завоеванные земли. В самых впечатляющих выражениях Сенусерт III призывает своих преемников не выпустить из рук добытые им на войне владения. Он говорит: «Тот из моих сыновей, кто сохранит этот пограничный камень, который установило мое величество, – поистине мой сын, и его дети будут моими детьми; он подобен тому сыну (то есть Гору), который защитил своего отца и сохранил границы своего родителя. Тот же, кто позволит уничтожить этот камень и не будет сражаться за него, – тот не мой сын, и его дети не имеют доли во мне. Колония, основанная Сенусертом III, на этой границе имела не только крепостные сооружения, но и храм, и признаком мудрости политики царя было то, что этот храм он посвятил в первую очередь нубийскому богу Дедуну и лишь во вторую очередь – египетскому богу Хнуму. В течение жизни нескольких следующих поколений новая египетская провинция оставалась нетронутой, и преемники завоевателя могли отмечать высоту воды в Ниле во время разлива на скалах Семны, которые были границей их нового царства (граница проходила южнее о. Сан. – Ред.). Они даже проникли дальше на юг, и царь Себекхотеп из XIII династии воздвиг изображавшую его самого статую на острове Арго, находящемся более чем на 580 км к югу от Египта.
