у него под рукою, и он никогда не пренебрегал ими, по замечанию его биографа. Но, как человек неглупый и честолюбивый, он не мог на них успокоиться. Притом же некоторые идеи, раз запавшие ему в голову, не могли уж быть из нее выброшены… И вот он предался тому образу жизни, который так обыкновенен и так знаком многим «передовым» людям недавних времен в разных странах Европы… Это жизнь созерцательного, платонического либерализма, крошечного, умеренного и не иначе переводящего из слов в дело, как тогда, когда уж оставаться в бездействии становится невыгодно и даже, пожалуй, опасно. Этаких людей много повсюду, может быть даже наши читатели припомнят несколько знакомых в подобном роде. Люди эти не настолько тупы, чтобы не понимать дикости некоторых диких вещей, и потому охотно говорят против этой дичи, говорят обыкновенно тем охотнее, чем менее представляется им возможности перейти от слов к делу… Но – или по темпераменту, или по своему внешнему положению – они никак не могут дойти до последних выводов, не в состоянии принять решительных, радикальных воззрений, которые честного человека обязывают уже прямо к деятельности, к пожертвованиям… Нет, девиз этаких людей – не делать зла (то есть как они понимают опять) и даже по возможности делать добро, когда это не представляет ни малейшего риска. Дальше они нейдут.
Соображая всё, что представляет нам жизнь Кавура, мы находим, что с самого начала своей самостоятельной жизни он шел именно этим путем, до тех самых пор, как сделался распорядителем целого королевства, – да и после-то не очень изменился. Двенадцать лет его жизни, с отставки до возвращения из Англии, нам почти неизвестны и не ознаменованы ничем особенным. Но, пользуясь отсутствием внешне занимательных событий, мы сделаем здесь несколько замечаний о значении этого периода для внутреннего развития и установления характера и образа мыслей графа Кавура.
В двадцатых и тридцатых годах Пьемонт был едва ли не самою обскурантскою и деспотическою частью Италии. Дурные стороны правительства не могли не бросаться в глаза молодежи, получившей хоть начатки какого-нибудь образования. Не мог не видеть этих дурных сторон и Кавур, несмотря на влияние родительского кружка. Таким образом, недовольство, желание реформ, ропот против некоторых правительственных распоряжений – невольно проявились в нем; это было совершенно в порядке вещей, и иначе даже и быть не могло. Неудовольствие в то время было в Италии общее, брожение в молодежи чрезвычайно сильно, а Июльская революция, только что совершившаяся во Франции[441], еще более разгорячала и ободряла волновавшиеся умы. У молодого Кавура была, кроме того, еще личная причина к неудовольствиям – неудача служебной карьеры. Все отзывы о нем согласны в том, что он всегда был очень горд и терпеть не мог подчиняться чужим приказам. Поэтому служить так, как тогда требовалось в Пьемонте, служить по-молчалински, выжидая милостивого внимания начальства, он решительно не мог. А между тем какую-нибудь роль надо было играть ему, хотя бы в своем кружке. Роль эта указывалась тогда прямо некоторыми передовыми людьми: работать для единства и свободы Италии. Начиная эту работу, многие юноши, ровесники Кавура, уже насиделись и в тюрьмах, и изгоняемы были, и за границей составляли общества и готовили великое дело единства Италии, совершающееся теперь на наших глазах. Но молодому Кавуру вовсе не по душе была такая деятельность: он окружен был комфортом, исполнен разного рода наследственных претензий, связан был с аристократическим кружком и поэтому никак не мог поддаться радикальной пропаганде, которою тогда увлечена была молодежь в Италии. Не то чтобы он не признавал святости цели этой пропаганды – но он не находил в себе достаточно сил и отваги, чтобы верить достижению этой цели. Люди, подобные ему, смеялись в то время над «единством свободной Италии» и ограничивали свою программу желанием каких-нибудь реформ в существующих правительствах. Да и относительно этих реформ они далеко расходились с радикалами. Те всегда хотели коренных изменений, требовали нового направления; эти желали, чтоб всё улучшалось понемножку, нимало не беспокоя установленного порядка. Те требовали пособия и от министров, и от государей, но работали и сами неутомимо, говоря: если вы не хотите, мы и без вас сделаем. В 1831 году Маццини, уже изгнанник, писал к Карлу-Альберту письмо, чтобы убедить его вступить на либеральный путь, и оканчивал таким образом: «От вас зависит – быть или первым между современниками, или последним тираном Италии». Люди кавуровского характера, напротив, ограничивались желаниями и надеждами на правительство и ничего не делали для того, чтобы заставить его приступить к реформам. Оттого Кавур и его друзья только в 1847 году, 16 лет спустя после письма Маццини, решились выразить Карлу-Альберту то же желание, какое было в знаменитом письме, да и то высказали в формах гораздо более робких. Кавур и тут находил, что еще опасно действовать слишком решительно… Для людей радикальной партии – идеи народной свободы и единства Италии были потребностью жизни, как бы пищею их, и они с жадностью бросались на эту пищу, как голодные, не разбирая, пробил ли обычный час обеда и накрыт ли стол. Кавур же был сыт собственным благосостоянием и относительной свободой, которою пользовался все-таки, несмотря на всеобщее стеснение; поэтому он не очень рвался на предложенную пищу, и выбирал из нее то, что ему понравится, и очень заботился о том, чтобы покушать с комфортом и не расстроить через это ни одного из обычных ежедневных занятий. Таким образом, в то время как люди более решительные и преданные своей идее вызывали народ на борьбу и, едва успев избежать тюрьмы, продолжали свою работу, подвергаясь всем неудобствам изгнания, – в это время Кавур, такой же юноша, как они, изумлял своим либерализмом дряхлых обскурантов, собиравшихся в салоне его отца и в других «богатоубранных палатах».
Отец смотрел на это косо, и молодой Кавур скоро повел жизнь довольно отдельную. У него, в его собственном салоне, собирались уже люди, близкие ему по убеждениям. Они толковали, толковали очень умно, по всей вероятности, бранили правительство и еще более бранили сумасбродов, распространявших по Италии разные вредные утопии. «Ум Кавура, расчетливый и холодный, – говорит биограф его, – взвешивал силы правительств, которые стояли за себя, с силами разных сект, нападавших на них, и не находил возможности к победе сектаторов; притом же он видел, что если правительства шли дурною дорогой, то секты следовали, если возможно, еще худшим путем». Вследствие этого Кавур, несмотря на свое уверение в парламенте нынешнего года, будто он «восемнадцать лет был заговорщиком», – никогда не был членом ни
