не светили. Но ему было все равно.
"Знаешь, я умею целовать задницу не хуже других", - сказал Тан. "Я действительно хорош в этом. На самом деле, я отлично целую задницу! Я могу сказать людям то, что они хотят услышать. И я могу написать статью так, как вы захотите. Но у меня есть минимальные моральные стандарты: Я не могу превращать черное в белое. Почему-то я просто не могу этого сделать.
Когда они сказали, что не будут ее публиковать, я подумал: "Ладно, это ваши проблемы", но моя жизнь изменилась. И я подумал: "Вот и все. Так или иначе я это опубликую"".
Когда я путешествовал по уезду Дао вместе с Таном, это было похоже на катание на американских горках с легкой маниакальностью. Буйный человек с мягкими чертами лица, непокорной бровью и неуемным юмором висельника, Тан постоянно сыпал фактами, цифрами, проклятиями и комментариями о местах и людях. Когда мы проезжали мимо какой-нибудь деревни, он мог начать перечислять подробности того, кто был убит или застрелен, но потом обрывал себя, восклицая: "Черт, в этом месте убили много людей!". Мы, несмотря на себя, начинали смеяться, а потом решали: стоит ли нам проезжать мимо этой сцены резни? Или лучше остановиться. Поскольку их было очень много, мы часто ехали дальше, но в нескольких местах Тан настоял на том, чтобы мы остановились.
Одним из таких мест был Вдовий мост. В XVIII веке одна богатая вдова решила помочь людям, пожертвовав деньги на строительство моста через реку Фуши, приток Сяо. Мы приехали сюда в сумерках одним ранним зимним днем, мост был тихим и спокойным, с зарослями камфорных деревьев и ив по берегам.
Тан испытывал такое же умиротворенное чувство, когда приехал сюда в 1986 году. Но потом ему показали следы на балюстраде, где сабли вгрызались в камень, отрубив жертвам головы. Как он рассказывает в своей книге: "Если потереть следы от ножей, то все вокруг превратится в сплошное пятно; это не должно было быть местом, где погибли люди. Я не мог сдержать слез, которые текли по моему лицу".
Его слезы пролились и по одной из самых известных казненных здесь жертв - Хэ Пинчжи, местному учителю, семья которого до прихода к власти коммунистов владела небольшим участком земли. Земельные владения семьи были абсурдно малы - не более половины акра, без наемной рабочей силы и без сдачи земли в аренду, но Мао обязал каждый уезд иметь "помещиков". Поэтому такие люди, как семья учителя, были объявлены членами эксплуататорского класса землевладельцев.
Но это была не единственная причина, по которой Тан плакал у моста. Учитель провел два десятилетия, пытаясь следовать за линией фронта, сочиняя угодливые паясничанья в адрес коммунистической партии и идя на смерть с криками о своей преданности председателю Мао.
"Китайские литераторы, - пишет Тан, - всегда стремились к самосовершенствованию и к тому, чтобы вести свою страну к миру и процветанию, но в конечном итоге они никогда не были чем-то большим, чем подданные, простолюдины и рабы".
Теперь, спустя тридцать лет после его первого визита, мы стояли на мосту и разговаривали с одним из потомков учителя Хэ, Чжоу Шэньляном. Он родился через три года после убийств и испытывал смешанные чувства при обсуждении тех событий. Его семья связана с Чжоу Дуньи, неоконфуцианским философом XI века, который достиг просветления во время рыбалки в одной из местных рек.
Чжоу встретил нас на мосту, потому что Тан хотел рассказать о некоторых фактах, связанных с убийствами в тот день. Он спрашивает о пенсии своей бабушки. Поскольку его дед так и не был признан несправедливо убитым, бабушка так и не получила достойной пенсии. Как будто ее муж покончил жизнь самоубийством. Это типично для большинства жертв, которые часто получали небольшие выплаты и никакого признания того, что произошло. Между тем лишь немногие виновные были наказаны, а их дети управляли округом до начала 2000-х годов, когда они ушли на пенсию.
Чжоу - пузатый сорокалетний человек, управляющий компьютерным магазином в уездном центре. Правительство назначило его членом комиссии по празднованию 1000-летия со дня рождения Чжоу Дуньи. Он вежливо ответил на все вопросы Тана, но выглядел неоднозначно. Я спросил его, не чувствует ли он себя неловко, рассказывая о страданиях своей семьи.
"Дело не только в том, что это неприятный вопрос, но и в том, что партия так и не пришла к четкому решению по этому вопросу", - говорит он. "Это все еще очень чувствительно".
Я понимал дилемму господина Чжоу. Конечно, он хотел прояснить события. Но он также хотел жить. У него были амбиции. У него была семья. Все было не так просто, как в обычных клише, которые иногда можно услышать, например, что жизнь должна продолжаться или что люди должны забыть прошлое. Ему пришлось смириться с тем, что у власти все та же партия. Они назначили его в комиссию. Они выдавали лицензии на ведение бизнеса. Они решали, будет ли ваш ребенок учиться в университете.
Пока мы разговаривали, Тан стоял в стороне и начинал монолог. Проведя с ним несколько дней, я привык ожидать этих вспышек, которые обычно случались, когда он был крайне взволнован. Это была своего рода терапия. Он доводил себя до исступления, рассказывая о том, как партия погубила столько людей, а также о том, что китайский образованный класс несет частичную ответственность за это, поскольку идет на поводу у системы. Когда он писал, то использовал очень взвешенные формулировки, но здесь, на мосту, он не мог сдержать себя. Интеллектуалы были трусливы. Они не встали на защиту. Они заслужили это. Учитель написал пьесу, восхваляющую партию, и все равно подвергся гонениям.
"Он написал сценарий с целованием задницы, но его все равно убили!" сказал Тан с громким смехом. "Он не верил ничему из того, что писал, но все равно целовал задницу партии! И даже тогда они убили его! Ха!"
Чжоу стоял рядом со мной и хмурился. Для него Тан был чудом и загадкой. Семья Чжоу страдала, а Тан мог объяснить все так четко и громко, прямо у вас на глазах. У него были все факты и цифры. У него были документы. Он все записал и опубликовал за границей. Он привел иностранца, чтобы тот узнал об этом. Вы должны были уважать все это.
Но Чжоу также опасался, что Тана могут арестовать. Такое стремление, такая страсть - это ненормально, думал он. Это не
