блюда, вина или водки наливали вкрай. Сергей выпивал, глаза его затуманивались, а душа разворачивалась. Ему очень нравилось это состояние, и он пел во всю мощь своего голоса, улетая далеко-далеко в какие-то неведомые дали.
Деревенские девчонки больше смотрели на крепких хулиганистых парней, на таких, как сосед-Колька, который с детства дружил с Сергеем и опекал его. Но и Воронок без женского внимания не оставался – все-таки главный голос деревни. Первой его женщиной стала тридцатилетняя вдова бухгалтера. Позвала его на годовщину смерти скоропостижно оставившего сей мир супруга:
– Спой, голубчик, печальную!
А когда проводила всех пришедших помянуть покойного, оставила подвыпившего пацана и скинула вдруг с себя все черное. А под ним оказалось такое белое тело. Вдова быстро раздела и остолбеневшего Сергея…
Потом он сам научился раздевать: расстегивать лифчики, стягивать трусы. Было у него и несколько деревенских женщин-разведенок, и несколько девчонок-сверстниц, которым нравились его голос и губная гармошка. Но настоящая любовь у него случилась только одна: с Мариной, дочерью заведующего клубом. У нее были золотые, прямые волосы, которые она иногда распускала по плечам, а чаще укладывала в косу. По щекам, по шее, по рукам, по всему телу разбегались незаметные с первого взгляда небольшие и редкие веснушки. Немного курносый носик, круглые щечки, ямочка на подбородке…
До окончания школы они ходили по деревне, держась за руки. Потом Марина уехала в райцентр учиться в техникуме культуры и искусства. Но приезжала домой каждые выходные. Они целовались, тискались, но не более. Марина качала головой:
– Не дам сейчас. Тебе же так в армии спокойнее будет. А вот вернешься, поженимся, вот тогда и у нас все будет, как у людей…
Она обещала ждать Сергея из армии, куда его обязательно должны были забрать. Он ведь не поступил в институт, да и не собирался поступать с его-то тройками. И даже в профтехучилище не пошел: решил, что в армии, коль она неизбежна, чему-нибудь дельному обязательно научится. Многие возвращались после службы, получив специальность, которая востребована и на гражданке: водители, механики, электрики.
Так и провел Сергей после школы год до армии, обнимаясь на выходные с Мариной, давая концерты в клубе, на свадьбах и похоронах. Только теперь он уже не только выпивал, но и брал за «концерт» то «рубль», то «троячок», а то и «пятерочку». Деньги отдавал матери Алевтине: та была этим очень довольна и не ругала его, когда он приходил домой пьяным. Марина, правда, бывало отбирала у него из рук рюмку или фужер…
Воронок сглотнул: как же это было хорошо – опрокинуть стакан водки и забыться, улететь. Сейчас он был не против и вновь влить в себя одеколона. Вспомнил, что Бес еще не хватился своего, выпитого Сергеем ночью. Тромбон в расслабленных пальцах снова выдал фальшивый звук. Удар в спину. Воронок опять подумал о том, как же хорошо было бы оказаться дома.
Жаба посмотрел на часы и скомандовал:
– Продолжайте репетицию самостоятельно. После окончания почистить медь.
Следом за командиром оркестра из клуба слиняли и «годки»:
– Продолжайте, и чтоб медь горела!
Дудеть, гудеть и бренчать больше никто из молодых не стал. Главное было начистить медь инструмента: своего и «годков». «Караси» – Кузьма, Бадик, Галя и другие – спешили. «Полтарашники»: Баран, Ахмед чистили только свои инструменты и особенно не суетились.
Монотонно двигая рукой с бархоткой по меди тромбона и тубы, Воронок закемарил. Проснулся от удара. Это Вильнюс проходил через клуб:
– Харэ долбиться!
Такая «профилактика» взбодрила, и Сергей быстро дочистил свой тромбон и тубу Беса. Оставив инструменты на попечение Удода, выскочил из клуба покурить: нашел брошенный, видимо, кем-то из «годков» на палубу «жирный» окурок. Решил не идти на ют, нырнул под башню ДУК, которая была сконструирована так, что имела только крышу и борта, а снизу была отрыта.
Только чиркнул спичкой, как получил удар по и так болевшему затылку:
– Ты че, воин, оборзел, на боевом посту куришь? Из какого подразделения? Кто у тебя командир отделения?
Воронок честно выдавил из себя:
– Музыкант… Бесхозный…
Из темноты башни приказали:
– Доложишь, что курил в неположенном месте. Бросай свой бычок за борт.
Так и не покурив, Воронок вернулся в клуб. А там никого уже не оказалось. Поплелся в кубрик.
Бес встретил Воронка вопросительным взглядом:
– Хочешь что-то мне сказать?
– Нет, – пожал плечами Воронок, – ничего
– Иди-ка сюда, – подозвал его «годок» поближе. – Ты курил в неположенном месте?
Воронок изумился, как быстро все разлетается на корабле. Сознался:
– Курил.
– Тебе сказали доложить командиру отделения?
– Сказали.
– Почему не доложил?
Сергей ничего не ответил и покорно снес очередные удары по «фанере».
– Кто ж так бьет? – подошел Вильнюс. – Ты его ласкаешь. Надо по-другому, как нас били. До потери пульса били.
Вильнюс так заехал Воронку в челюсть, что Сергей полетел на рундуки и не сразу пришел в себя. Как только встал, то Вильнюс ударил в пах. Скрючившись, Воронок рухнул на палубу. Когда сознание прояснилось, то почувствовал, что по щеке из разбитых зубов бежит теплое – кровь. Боль между ног постепенно отступала. Поднялся. Выпрямился, но внутренне сжался, ожидая нового удара.
Бес, увидев кровь, поморщился:
– Приведи себя в порядок, не дай бог кто из офицеров увидит!
Сергей вытащил из рундука остатки белых кальсонов, вытер лицо. Спросил Беса:
– Можно… в гальюн.
– Иди!
В коридоре Воронок почти сразу наткнулся на пропагандиста корабля капитан-лейтенанта Тредьяковского. «Пашка-пиджак» остановил Сергея и строго вопросил:
– Кто сейчас президент США?
Воронок посмотрел на него, как на идиота, и, ничего не ответив, пошел дальше.
На счастье Сергея в гальюне никого не было. Воронок, наконец, мог дать себе волю: он не просто плакал, он рыдал, стонал и выл…
Когда весь ужас существования выплеснулся, Сергей тяжело вздохнул и согласно кивнул головой: «Правы, ох, как правы были старшины в экипаже: "Вот попадете на корабль, там узнаете, каково оно…"»
Воронок не торопился покидать гальюн. Он хотел еще побыть наедине с самим собой, подумать. В шконке ночью не до размышлений: сразу глаза слипаются. Днем думать тоже особо некогда. Сергей нащупал в кармане свернутую в несколько раз газету Сахалинской флотилии – почтальон накануне принес в кубрик несколько штук.
Залез на очко, спустил брюки робы и уставные черные трусы. Присел на корточки и развернул «На страже Родины». Так, сидя на толчке, укрывшись за газетой, которую якобы читаешь, можно на какое-то время остаться один на один со своими мыслями.
Воронок не хотел ничего читать, но скользящие по странице глаза сами остановились на строчках, которые касались и его. Под
