В поезде стояла тишина, пассажиров раз, два и обчелся. Без труда отыскав свободное купе, я устроился поуютнее и протянул руку, чтобы задернуть шторы. И обомлел. Кромешная тьма за окном превратила стекло в черное зеркало. Я снял очки и шляпу, положил их на соседнее сиденье и во все глаза уставился на свое отражение, устало гадая, когда же кончится этот маразм.
Я смотрел на свое лицо, поцарапанное, порезанное, изувеченное Кардиналом. Расшибленный в лепешку нос, борозды на щеках. Изжеванное ухо. Вспухшие губы и синие скулы.
Все восстановилось.
Осталась легкая синева под глазами. Чуть искривленный нос. Несколько мелких царапин. Больше ничего, как корова языком слизала. Я осмотрел руки. Изодранные и разбитые костяшки — в полном порядке. Ладони, рассеченные осколками вазы, — даже рубца нет. Я встал и подпрыгнул на месте. Ни боли, ни скрипа сломанных ребер. Все кости срослись. Раны зажили. Как будто и не дрался, как будто кровавая схватка с Кардиналом не на жизнь, а на смерть мне просто привиделась.
ума райми
В Сонасе я не сошел. Не собирался облегчать работу преследователям. Пусть эти засранцы отработают свои деньги. Я смотрел в окно на проплывающую мимо неожиданно большую станцию. Никаких признаков встречающей делегации. Возможно, они поджидают с той стороны, на выходе. Не все же такие клинические идиоты, как Винсент.
Выйдя на следующей станции, я взял такси до Сонаса.
— А что не на поезде-то? — проворчал таксист. — Всего один перегон, и вы там. — Некоторые в упор не видят собственной выгоды, даже если она вцепится им в зад.
Он высадил меня в центре городка и пошуршал обратно. Я огляделся по сторонам. Проехал молочный фургон. Водитель приподнял форменную фуражку в знак приветствия, я кивнул в ответ. Бегущая мимо кошка метнула на меня хитрый взгляд и потерлась о мои ноги. И больше никого на улицах. Тихо, как в могиле. Я так долго прожил в большом городе, что успел позабыть о таких тихих местечках — о городках, где поутру не тянутся по домам уличные шлюхи, ночные рабочие, гангстеры и клубная молодежь, где вой полицейских сирен не разрывает тишину в любое время дня и ночи. Я смотрел, как дрожит над горизонтом восходящее солнце, и мне делалось не по себе. Тишина пугала. Отталкивала.
Я походил по улицам, закрывшись от рассветного солнца очками и шляпой, стараясь не смотреть на свое отражение в витринах. Не хотел видеть это гладкое лицо. Не хотел думать, что это означает.
Я бродил по улицам, и воспоминания наводняли меня. Я узнавал здания. Вот магазин спорттоваров, где мне купили первую теннисную ракетку. Лет шесть мне тогда было или семь. До сих пор помню ее — деревянная ручка, тугие пластиковые струны.
Кинотеатр. Полигон для подростковых сексуальных экспериментов. Первый поцелуй в пресловутом заднем ряду. Там я впервые потрогал девичью грудь, там моя рука впервые беспрепятственно скользнула вверх по узкому бедру соседки.
Маленький магазинчик на углу. Там я в девять или в десять лет воровал конфеты со старшими приятелями. Меня поймали. Перед глазами мелькнули ругающиеся родители, отец, идущий за ремнем.
Вот тут я купил газонокосилку, садовые ножницы и шланг, чтобы поливать газон в засушливое лето. Вот сюда я ходил стричься. Каждые шесть недель, как штык, с перерывом на пару подростковых лет, когда отращивал волосы. Вот парк — бесконечное летнее солнце, можно бегать в шортах, пулять шариками с водой в рассерженных мам, запутывать качели, мазать горки джемом — по фигу, если поймают. Вот бильярдная, лампы в паутине, раздолбанные кии, шары в щербинах, прыщавые, неуклюже обжимающиеся парочки, еще не доросшие до клубов.
Город сплошных воспоминаний. Я прожил здесь много лет, почти все школьные годы, всю взрослую жизнь, но, хотя шлюзы памяти наконец распахнулись, я никак не мог соединить обрывки вместе. Многие здания для меня не значили ничего, и людей я тоже толком не помнил. Смутно прорисовывались друзья, родные, я бы узнал их при встрече лицом к лицу, но не смог бы описать, если бы попросили. Словно только что начатый пазл — кусочек тут, кусочек там, но что в итоге получится, пока неизвестно.
Снова и снова попадалась та женщина — вот кого мне надо разыскать, она поможет собрать воедино отдельные кусочки головоломки. Эта женщина встречалась в воспоминаниях постоянно — ела мороженое в торговом центре, обнималась в кинотеатре, копала землю в саду. А у меня ни имени, ни вспышки озарения.
Я побрел вперед, удаляясь от центра, на окраину. Шел бездумно, предоставив ногам самим выбирать дорогу, раз память не в силах подсказать. Чем дальше шел, тем больше узнавал места. Вот тут я в основном и обитал, на отшибе, лазил по огромным деревьям, играл в футбол на пустырях, взрослел, любил, жил.
Там, на дальней окраине, где дома терялись среди деревьев, а ручьи прокладывали себе путь через поля, где птицы и белки растили своих чад, я и отыскал свой дом. Небольшой белый домик, проросший в дебрях кустов под густым ковром из лозы. Одноэтажный, сложенный из грубо обтесанного камня, со свежей черепицей на крыше (черепица в воспоминания не укладывалась). Круглые окна. Дорожка к двери сжата по обеим сторонам высокой живой изгородью, изумрудно-зеленой, как в Стране Оз. Деревянная калитка увенчана цветочной аркой. Похоже на вход в кроличью нору, куда провалилась Алиса. Логичнее некуда. Безумные скитания привели меня к сказочному домику.
Я откинул щеколду и сделал еще один шаг навстречу истине.
Смазанная медная колотушка на двери качнулась без скрипа. Я осторожно постучал — слишком тихо, так никто не услышит. Снова подняв колотушку, я стукнул еще раз, громче. Только тут до меня дошло, что в доме, наверное, еще спят. Я глянул на часы. Стрелки едва подобрались к без четверти восемь. Может…
Послышался шорох. Через несколько секунд дверь отворилась. На пороге стояла женщина, одетая по-домашнему. Скрестив руки на груди, она улыбалась вопросительно, нисколько не страшась ранних визитеров. Чего бояться в Сонасе?
Это была она, та женщина. Я узнал ее с первого взгляда. И попятился как от удара, в десять раз сильнее кардинальского, увидев ее наяву.
— Чем могу помочь? — весело спросила она.
Дрожащей рукой я снял шляпу и очки.
Рот у женщины открылся от изумления, глаза расширились. Ахнув, прошептав беззвучное «Нет!», она попятилась, закрываясь ладонью, как Макбет при виде призрака Банко.
Я вошел в дом, протягивая к ней руки, чтобы обнять и успокоить. Она отскочила и рухнула в кресло-качалку у огромной чугунной плиты. В глазах застыл немой вопрос. Губы дрожали под натиском тысячи других — невозможных — вопросов. Я закрыл дверь. Подошел к хозяйке дома. Присев, коснулся ее колена. Она снова ахнула, отшатнулась, затем, вытянув руку, осторожно, с опаской, будто трогая гадюку, прикоснулась к моей руке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
