36
Сначала в палатке, когда Мэджи погасила электрический фонарик, было очень темно, и эта темнота была такой глубокой, что ее, казалось, можно было пробовать на ощупь; она приникала к глазам, безликая и плотная, а если всматриваться в нее, то чуть отступала, но не уходила далеко, а будто притаивалась в ожидании, чтобы снова, только отвлекись, только ослабь внимание, приблизиться к самому лицу и касаться его невидимыми, неслышными пальцами.
Мзджи свернулась на койке маленьким клубочком, закутавшись одеялом и тщательно проверив, не осталось ли хоть малейшей щелочки, откуда проникал бы снаружи холодный воздух; она старалась согреться, но это плохо удавалось, может быть, и потому, что ее знобило от нервного напряжения. И заснуть она никак не могла. Постепенно темнота как будто рассеивалась, возможно, потому, что над поляной появилась луна, хотя вряд ли ее сияние могло пробиться сквозь плотно закрытое тучами небо. "Наверно, это просто глаза привыкают к темноте,-подумала Мэджи.- Вот уже видны слабые очертания входа в палатку и немного более светлый квадратик пластмассового окошка. Так лучше, но заснуть все-таки не выходит..."
Девушка испробовала уже все средства для того, чтобы пришел сон. Она медленно считала до пятисот, потом пересчитывала серых овец, которые беспрерывно шли сквозь калитку в изгороди, но ничего не помогало. Тогда она решила взяться за самый надежный способ. Она легла как можно удобнее и начала глубоко дышать через нос, стараясь представить себе, что воздух от ее дыхания все время выходит, - и тогда, когда она втягивала его и когда выдыхала. Она знала, что нужно только добиться этого ощущения, немножко задержаться на нем, и вскоре неясными еще видениями придет сон. Только добиться, но не удавалось и это...
Она снова и снова возвращалась мысленно к тому, что происходило сегодня вечером у костра, и вновь ужасалась страшным и жестоким обвинениям Фреда. Как он мог говорить все это, в сотый раз задавала она себе тот же недоуменный вопрос, глядя широко открытыми глазами на слабо освещенное окошко палатки. И это Фред, которого она боготворила, который казался ей самым замечательным человеком на свете! "Бэби-долл",- горько вспомнила она ласковые слова Фреда Стапльтона. И еще вспомнила, как Джеймс сказал ей, что он всегда знал, какой Фред. Неужели он и в самом деле был таким проницательным, так верно понимал то, что открылось ей лишь недавно, несколько дней назад, и стало совершенно очевидным сегодня? "Он понимал, милый Джеймс, и молчал, потому что не хотел разочаровывать меня, молчал, так как знал, что я любила Фреда..."
Она перевела взгляд с окошка на вход в палатку, и ей показалось, что едва различимое в темноте полотнище, прикрывавшее вход, чуть заметно шевельнулось. "Наверно, это ветер", - подумала Мэджи. Но полотнище снова пошевелилось, будто к нему прикасалась чья-то рука.
Мэджи приподнялась, испуганно прижимая к губам ладонь руки и боясь двинуться.
Знакомый, до боли знакомый и ласковый голос Джеймса Марчи тихо сказал снаружи:
- Не надо бояться, Мэджи. Это я.
- Вы, Джеймс? Но... - едва слышно пролепетала она.
Полотнище палатки раздвинулось. И на светлом фоне, открывшемся за ним, Мэджи увидела Джеймса. Он стоял перед нею, такой же точно, как она видела его вечером во время той памятной прогулки в лесу, на склоне реки: холщовые походные брюки, на которых не оставалось и намека на благопристойную заутюженную складку, белая рубашка с откинутым воротничком и закатанными рукавами. Круглое лицо с обрамлявшей его небольшой бородкой и круглые же очки без оправы, закрывавшие его добрые голубые глаза, которые глядели на нее приветливым, участливым взглядом. Да, это был Джеймс Марчи, и она видела его так ясно и удивительно отчетливо, что казалось, будто в палатке стало светло, словно ее вдруг залил яркий свет луны, восходившей на небосклоне в тот самый последний вечер.
- Не бойтесь, Мэджи, ведь это я,- снова прозвучал около нее голос Джеймса Марчи.- Ведь вы не думаете, что я хотел бы огорчить или испугать вас, правда?
Этот голос доносился до нее как мягкий ласковый шелест; она понимала слова Джеймса, хотя это было и очень странно; но ей казалось, что никто другой, кроме нее, не мог бы их услышать, настолько тихо, почти беззвучно долетали они до нее. И сейчас Мэджи совсем не боялась; она испытывала непонятное для нее самой ощущение, словно к ней, хоть это и было невозможно, подошел родней и близкий человек, с которым ничего не было страшно.
- Я не боюсь, Джеймс,- сказала она слишком, как ей показалось, громко.- Но я не понимаю, почему стало так светло в палатке, почему я вижу вас будто днем.
- Это очень просто, Мэджи,- прошелестел возле нее голос Джеймса-Коротышки, совсем так, как было раньше, когда он ей что-то объяснял.- Допустим, взошла луна, И стало светло. Но разве об этом вы хотели спросить у меня?- с мягким укором сказал он.
- Конечно, нет,- с готовностью согласилась Мэджи.- Скажите, почему Фред был так несправедлив? Вы знаете, в чем он меня обвинял?
- Знаю, Мэджи. Я все теперь знаю. И мне очень жаль, что Фред позволил себе незаслуженно обвинять вас. Он очень испорчен, Мэджи. Может быть, он не слишком даже и виноват в этом: его испортила скверная жизнь. И девушки, к которым он привык легко относиться.
Мэджи задумчиво посмотрела на него: наверно, это так, согласилась она.
- А вы, Джеймс, ведь вы не такой, правда? - спросила она затем.- Я знаю, я прочитала ваши письма, Клайд дал их мне. Это ничего?
- Конечно, ничего, - кивком головы подтвердил Джеймс Марчи. - Я написал в них то, что очень хотел сказать вам, но не мог... не умел. Это хорошо, что вы их прочитали. Так лучше, а то вы и не знали бы, как я любил вас, Мэджи. Возможно, думали бы, но не знали.
- А как же быть с вашей космической плесенью, Джеймс? вспомнила она.- Фред хочет продать ее. Для войны. А Клайд не хочет. И я тоже.
Джеймс Марчи едва заметно улыбнулся:
- Самое главное, Мэджи, что вы и Клайд против этого. Остальное не важно. Вы так и скажите Клайду; Джеймс считает, что это не важно. Главное, быть человеком, для которого деньги не самое основное. Деньги, понятно, нужны, но не прежде всего. А для Фреда деньги - все. Ради них он готов сделать что угодно. Даже убивать.
Он на мгновение умолк. Мэджи слушала его западавшие в душу тихие слова, и ей казалось, будто Джеймс говорит то, что она передумала за это время сама, только не могла бы выразить так ясно. И от этого ей становилось легче, словно сердце освобождалось от тяжелого груза, и мучившие ее горькие сомнения уходили в сторону одно за другим, уступая место желанному покою,
- Это вы тоже скажите Клайду, Мэджи,- совсем уже тихо, как легчайшее дуновение ветра, шелестели почти неслышные ласковые слова Джеймса, каждое из которых она все же четко различала будто в чутком полусне.- И помните, что я очень, очень любил вас, любил всегда, с той самой минуты, когда впервые увидел... Любил... Очень любил...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
