отцу о сыне. Может, в другой раз когда…
Но в дальнейшем, когда бы ни приезжал Смирнов в Зеленый Дол, Устин Морозов как-то сторонился его, старался избежать встречи. И всегда Петр Иванович чувствовал на себе холодноватый, с примесью отчужденности, взгляд Устина Морозова. Впрочем, эту отчужденность можно было едва-едва уловить. Иногда ему казалось, что и улавливать нечего, что все это ему кажется. Просто человек этот носит и всю жизнь будет носить в себе великое, не истаивающее с годами горе.
Так никогда и не вышло до сих пор случая поговорить с Морозовым о его сыне.
Зато с Клавдией Никулиной он разговаривал о Федоре Морозове часто.
В первый же приезд его, едва узнав, кто такой редактор газеты, прибежала к нему сама и, ни слова не говоря, схватила его за руку, потом припала к груди и заплакала. Петр Иванович сразу догадался, что это жена Федора.
Потом она увела его к себе домой. Стол был уже накрыт.
— Вы простите меня, — тихо проговорила Клавдия, усадив Петра Ивановича. И опять заплакала. — Вы расскажите о нем… хоть немножко…
Хоть немножко… О Федоре Морозове он мог рассказать как раз очень многое. Но с чего начать?
— Он пришел к нам в часть, кажется, в самом конце сорок третьего или начале сорок четвертого, — сказал Петр Иванович. — Во всяком случае, зимой. Всех солдат, которые воевали под моим командованием, не запомнишь, конечно. Прибывали, гибли в боях, новые прибывали… Но Федора я запомнил. Однажды…
…Однажды Федор Морозов вырвался из наступающей цепи и первым прыгнул во вражеский окоп, расстреливая на ходу немцев. Гитлеровцы сыпанули через бруствер, побежали вдоль заснеженной лощины к спасительному леску. И опять же солдат Морозов первым бросился вдогонку по глубокому снегу.
А потом произошло неожиданное: из леска вывалилось с диким ревом до роты свежих фашистов. Гитлеровцы, только что удиравшие к леску, тоже повернули назад. На дне узкой лощины наши и немцы сошлись грудь в грудь.
Дым застлал лощину — горели подожженные снарядами прошлогодние, а может быть позапрошлогодние, скирды соломы на колхозном поле справа от леска. А когда дым немного рассеялся, Смирнов увидел, что Морозов, расстрелявший, видимо, все диски, отбивался от фашистов прикладом…
Сразу после боя Смирнов пошел во взвод, где служил Морозов. Федор сидел на мерзлом бугорке, с сожалением рассматривал треснувший приклад автомата.
— Что же ты, брат, оружие портишь? — улыбнулся Смирнов.
— Виноват, товарищ майор, — вскочил Морозов.
— За то, что разбил автомат… к награде представлю. Молодец, Морозов! Видел, как дрался. Махорочка-то есть? Угости-ка.
— Есть! — по-мальчишески обрадовался Федор Морозов. Да он и был, в сущности, парнишка: над губой пушок, не знавший еще бритвы. И было непонятно, откуда у него взялись та сила и бесстрашие, с которыми дрался он в только что закончившемся бою.
— Расскажи-ка немного о себе. Откуда ты родом-то? — спросил Смирнов, потягивая самокрутку.
— Есть такая деревня в Сибири. Зеленый Дол называется, — глуховато, чуть смущаясь, сказал Федор. — Там я вырос…
— Женат?
— Почти…
— Погоди, как это — почти?
— Свадьбу мы в тот вечер играли, когда повестка пришла… Я с начала войны добровольцем хотел — не взяли. «Молод еще, — говорят, — подрасти немного». А куда расти — я и так вырос. Со зла решил — ладно, женюсь хоть. Вот, мол, вам и «молод»…
Смирнов снова улыбнулся.
— Ну, не со зла, конечно… Это я так, — виновато промолвил Федор. — Невесту у меня Клашей Никулиной звать… Вылезли мы с ней из-за стола — какая уж свадьба теперь! — всю ночь бродили по улицам деревни, по берегу речки. Знатная у нас речка и называется хорошо — Светлиха. А на рассвете я в военкомат. Вот не знаю, как теперь Клашу считать — или женой, или все еще невестой, а, товарищ майор?
— По-моему, можно считать женой.
— Ага… Клаша так и пишет: «Считай, — говорит, — Федя… Только свадьбу, — говорит, — мы обязательно догуляем. Вернешься домой, а на улице, под деревьями, те же столы будут стоять. И будто не было никакой войны…» А, хорошо?
— Хорошо. Это очень хорошо, Морозов, — задумчиво произнес Смирнов.
— Да, верно, это хорошо все произойдет, — согласился Федор. — Вот только многих прежних гостей уже не будет…
Докурили в безмолвии свои самокрутки, наблюдая, как редел и таял дым в лощине, где только что кипел смертельный бой. Длинные грязные космы уплывали, покачиваясь, вправо, туда, куда отбросили врага. День только начинался. Над краем лощины стояло солнце. Оно тоже покачивалось, как на волнах, в этих вонючих космах дыма и бежало, бежало влево, оставаясь все-таки на месте.
— А у вас есть жена или невеста, товарищ майор? — спросил Федор Морозов. Но тут же смутился: — Простите, товарищ майор.
— Ты не хочешь быть разведчиком? — проговорил вдруг Смирнов.
Федор отозвался только через некоторое время:
— Разведчиком? А смогу?
— …Вот так, Клавдия Антиповна, я познакомился впервые с вашим мужем, — закончил Петр Иванович.
— А потом? — спросила Клавдия почти шепотом.
— А потом он стал отличным разведчиком. Вскоре его забрали от меня — в разведку дивизии. Но я все время следил за его делами. Часто мы встречались с ним как друзья…
— Вы расскажите… расскажите…
И Петр Иванович снова рассказывал о Федоре, припоминая все подробности тех далеких грозовых дней.
Клавдия сидела не шелохнувшись, глядела не моргая на Смирнова, и в глазах ее стояли слезы. Время от времени они проливались по щекам, но Клашка не вытирала их.
Под конец она прошептала:
— Не мог он погибнуть… Он жив… Он вернется…
Эти же слова Клавдия говорила потом при каждой встрече.
Работа в редакции отнимала много времени и сил. Но, странно, сердечные боли стали легче, приступы реже.
— Ага, чертовы эскулапы, тупые ланцетники! — как ребенок, радовался Петр Иванович. — Раз я нашел превосходное лекарство, может, вы прибавите к той тысяче дней еще года три-четыре!
Вера Михайловна молча плакала ночами. Она-то знала, что это за лекарство, как оно действует! Она старательно прятала от него свои слезы, чтобы хоть этим
