захомутать Мстислава Дерзкого. Или такие — в наше время многоженство хоть и было, но не особо приветствовалось. А сейчас это в порядке вещей. Хотя многие, как я понял, живут с одной женой — и ничего. Что лучше? Наверное, все же без них. Я еще слишком молод для подобной глупости. Или слишком стар.
Так, а теперь вопрос — я оглядел комнату. Где мне самому-то спать? Не в кресле же корячиться. Мои старые кости за это спасибо мне точно не скажут.
Огляделся еще раз — да какого черта я должен в своей комнате ютиться в каком-то уголке⁈ К тому же она сама сказала, что я старик. Поэтому, ничуть не сомневаясь, я разделся и лег на постель, бесцеремонно сдвинув ее на другую сторону, при этом пару раз ухватив за задницу и грудь. Не извращения ради, а просто проверить — вдруг организм уже начал работу и в этом направлении. Знал, что не начал, но все же… Так ничего и не почувствовав, кроме мягкости и упругости, я завернулся в одеяло и закрыл глаза.
Завтра нас ждала Башня Молчания и битва с настоящими чудовищами. И почему-то именно это казалось сейчас куда проще, чем разбираться в хитросплетениях человеческих сердец. С этой умной мыслью я и уснул.
Глава 26
Глава 26
— Мстислав, я… — залетела ко мне в комнату Наталья.
В этот момент я только открыл глаза и пытался выпутаться из клубка рук и ног Веры, что каким-то образом ночью полностью избавилась от одежды и почти забралась на меня, убивая своим перегаром и обслюнявив плечо.
— Помоги… — прохрипел я.
Фиг его знает, что приснилось этой развратнице, но она начала меня душить, едва не усевшись сверху. А я с утра в принципе, пока не разомнусь, двигаюсь с трудом — старость, она такая….
— Ты что творишь!!! — графиня подскочила и хлесткой пощечиной сбросила Веру с меня.
Та, опрокинувшись на спину, удивленно поморгала, потянулась и уставилась на нас с каким-то возмущением. Я ж сполз вниз, в сторону вещей, клятвенно дав себе зарок больше с этой ненормальной в одну постель не ложиться.
— А… чего? Почему я голая? Ты что со мной творил, старый развратник⁈ —прохрипела Вера, правда, без особого энтузиазма и желания прикрыться. — Теперь, как порядочный человек, ты просто обязан на мне жениться!
— Не творил и не порядочный, — быстро одевшись, я отошел подальше от этой ненормальной.
— Теперь не отвертишься. И запомни — я люблю бриллианты.
— Хватит, Вера, — поморщилась Наталья. — Ты вообще что тут делаешь?
— Сказала, что комнат свободных больше нет. Пришла пьяная, двух слов связать не могла. А теперь лежит тут, вывалив свои прелести, как развратная девка, — мстительно сдал я ее.
— И ничего я не развратная, — перевернулась та на живот. — А вполне себе невинная…
— И, судя по отсутствию следов, ты такой и осталась. И с чего это вдруг у тебя не стало комнаты? Она свободна.
— Ну, я подумала, что ее заняли, столько гостей съехалось… — замялась та, стараясь не смотреть на меня.
Вот же ж гадина!!!
— Все, хватит этого цирка, — Наталья явно была настроена серьезно.
Она молча прошла к столу, опустилась в кресло каким-то замедленным, усталым движением, лишенным обычной грации, и посмотрела на меня. Взгляд графини был пустым и одновременно невероятно тяжелым.
— Кофе есть? — ее голос был хриплым, простуженным, будто она и правда провела ночь на сквозняке среди могильных плит.
Я молча кивнул, подошел к небольшой станции, где подогревалась вода, и насыпал в кружку ложку горького, черного как смоль порошка. Залил кипятком, помешал и протянул ей.
Она взяла чашку обеими руками, словно пытаясь согреть о нее ледяные пальцы, и сделала долгий, обжигающий глоток. Казалось, вместе с напитком, жизнь по капле возвращалась в ее тело.
— Ну? — спросил я, предчувствуя недоброе. Усталость такого рода редко рождает благоразумные решения.
Она поставила чашку, обвела комнату взглядом, на секунду задержав его на Вере, которая по-прежнему не спешила одеваться. Кажется, в ее нынешнем состоянии Наталью больше уже ничто не могло удивить.
— Мы пришли к единому мнению насчет Устинова, — выдохнула она, возвращая взгляд ко мне. — Пока сидели там… В склепе… Приняли общее решение. Объявлять формальную войну его роду — долго. По закону, после объявления войны дается неделя на то, чтобы приготовиться. А после тяжбы в Имперском Совете последуют санкции, расследования… Месяцы, если не годы бумажной волокиты. Действовать через закон — значит, играть на его поле, он там как крыса в канализации, знает каждый поворот. И опять же — долго. Он затянет дело, уйдет в тень, а когда мы ослабнем, нанесет удар исподтишка. Этот гад, если что-то решил, то уже не остановится.
Она посмотрела на меня поверх чашки. В ее взгляде не было ничего, кроме ледяной, безжалостной твердости. Камень, отполированный горем.
— Так что мы решили действовать напрямую. Силовой захват. Тайный, разумеется. Взять этого зажравшегося хама и… расспросить. С пристрастием. Выяснить, с чего это он возомнил себя столь смелым, что решил, будто может угрожать Темирязьевым в их же доме, и остаться безнаказанным. Узнать, кто стоит за его спиной. И заставить его замолчать. Навсегда, если понадобится.
Я почувствовал, как внутри все сжимается в один тугой, холодный и тяжелый ком. Предчувствие оправдалось.
— Когда? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в моей собственной голове.
— Еще ночью, пока мы были в склепе, я отправила людей. Они уже в городе. Следят за его особняком. Вычисляют режим, охрану, слабые места. Брать будем там. Сегодня. С наступлением темноты.
Тишина в комнате повисла тягучая, густая, как смола. Даже дыхание Веры казалось неестественно громким. Я медленно отставил свою недопитую чашку. Фарфор звонко стукнул о дерево стола.
— Значит, Башня опять откладывается, — констатировал я, и в голосе моем зазвучала привычная сталь, заглушающая рождающуюся ярость.
— Мстислав, я… — она начала, но я не дал ей договорить.
— Башня — это ключ, Наталья! — мой голос сорвался на низкий, яростный, сдавленный шепот, чтобы не услышали стоящие за дверью гвардейцы, но от этого он звучал лишь опаснее. Дожились — она уже в собственном доме без охраны не ходит. — Каждый день, каждая ночь, что мы тянем с ее штурмом, — это шанс для них замести следы! Уйти еще глубже в тень! Унести с собой все, что может привести нас к тому, кто это затеял! Устинов — это ваша проблема! Ваша родовая склока, ваши амбиции, ваше лицо, которое кто-то посмел ударить! К которой я, уж прости,
