— Я рассказывал тебе. — Теперь у Джулиана низкий глухой голос. — Помнишь, я рассказывал… как однажды видел, как целуются парень и девушка… а ты…
Джулиан не заканчивает вопрос, но он и не должен. Лед, сковывающий мое тело, исчезает, а горячий свет вырывается из моей груди, освобождает мои губы. Мне остается только слегка повернуть голову, и наши губы встречаются.
Мы целуемся. Сначала медленно, потому что Джулиан не знает как, а со мной это было настолько давно, что, кажется, прошла целая вечность. Я чувствую вкус соли, сахара и мыла, я провожу языком по, его нижней губе, и он на мгновение замирает. У него теплые, полные, чудесные губы. Он проводит языком по моим губам, и мы оба освобождаемся. Мы дышим друг в друга; он берет мое лицо в ладони; я поднимаюсь на волне чистой радости, я готова кричать от счастья. Его крепкая грудь прижимается к моей. Я непроизвольно притягиваю его к себе, я не хочу, чтобы это закончилось. Я готова до конца жизни целовать его, ощущать его пальцы в своих волосах, слушать, как он шепчет мое имя.
Впервые с тех пор, как умер Алекс, я нашла свой путь в по-настоящему свободное пространство, здесь нет границ, нет места для страха. Это как полет.
А потом вдруг Джулиан отстраняется от меня.
— Лина, — задыхаясь, шепчет он, словно пробежал длинную дистанцию.
— Не говори ничего.
Мне все еще кажется, что я могу расплакаться. В поцелуях, в других людях столько хрупкости. Это как тонкое стекло.
— Ты все испортишь.
Но Джулиан все равно спрашивает:
— Что с нами будет завтра?
— Не знаю.
Я притягиваю его голову на подушку. На секунду мне кажется, что рядом с нами в темноте движется какая-то фигура. Я резко поворачиваю голову влево. Ничего. Приведения мерещатся. Я думаю об Алексе.
— Не думай об этом сейчас, — говорю я в равной степени и себе, и Джулиану.
Койка очень узкая. Я поворачиваюсь на бок, спиной к Джулиану, а когда он обнимает меня одной рукой, я расслабленно облокачиваюсь на него. Мне так уютно, наши тела словно созданы друг для друга. Мне хочется убежать, у меня слезы наворачиваются на глаза. Я хочу попросить у Алекса прощения, в каком бы мире он сейчас ни был. Я хочу снова целовать Джулиана.
Но я не делаю ни того ни другого. Я лежу тихо и спиной слышу, как бьется сердце Джулиана. А потом и мое сердце успокаивается. Я не убираю его руку и, перед тем как заснуть, молюсь о том, чтобы утро никогда не наступило.
Но утро наступает. Бледно-серый свет проникает сквозь щели в крыше и разгоняет темноту в спальной комнате. В первые секунды после пробуждения я верю, что рядом со мной Алекс. Нет. Джулиан. Это его рука обнимает меня, его горячее дыхание на моем затылке. Ночью я сбила простыню в ноги. Я замечаю в коридоре какое-то движение. Кошка пробралась в дом.
Нет. Вчера вечером я заперла дверь. Я уверена в этом на сто процентов. Я ее заперла. От ужаса у меня сжимается сердце.
Я сажусь.
— Джулиан…
И тут все приходит в движение. Они врываются в дверь, вламываются сквозь стены, орут, кричат, вопят… Полицейские и регуляторы в серой униформе и в противогазах. Один хватает меня, второй стаскивает с койки Джулиана. Он проснулся и зовет меня, но я не слышу его из-за шума и грохота, из-за крика, может быть моего собственного. Я хватаю рюкзак и бью им регулятора, но все бесполезно — еще три регулятора приближаются ко мне по узким проходам между койками. Я вспоминаю о пистолете, оставшемся в ванной комнате, от которого теперь тоже никакой пользы. Кто-то тащит меня за шиворот, ворот толстовки сдавливает мне горло. Еще один регулятор выворачивает мне руки за спину, надевает наручники и толкает в спину. Меня волокут по коридору и выталкивают на залитый солнечным светом порог. Перед Убежищем полицейские и спецназовцы, все вооружены и в противогазах. Стоят молча и ждут.
Западня. Это слово проникает в мое сознание сквозь панику. Западня.
— Мы взяли их, — рапортует кто-то по рации.
С этой секунды воздух начинает вибрировать от самых разнообразных звуков: люди кричат что-то друг другу и жестикулируют; два полицейских офицера заводят мотоциклы, повсюду распространяется вонь выхлопных газов; вокруг трещат на разный лад переносные рации.
— Десять-четыре, десять-четыре. Мы их взяли.
— Двадцать миль от регулируемой территории… похоже на какое-то укрытие.
— Взвод пятьсот четыре штабу…
Джулиан позади меня, его окружают четверо регуляторов, он тоже в наручниках.
Я слышу, как он зовет меня, я пытаюсь обернуться, но мой конвоир толкает меня в спину, и я с удивлением слышу искаженный противогазом женский голос:
— Не останавливайся.
Нас с Джулианом ведут по дороге вдоль каравана машин, здесь еще больше полицейских и спецназовцев. Некоторые из них полностью экипированы, но большинство в штатском, они стоят, облокотившись на свои машины, и лениво переговариваются. Меня тащат мимо, я сопротивляюсь, я ничего не вижу от ярости, я хочу плюнуть им в лицо, а они даже не смотрят в мою сторону. Для них это рутина. В конце дня они вернутся в свои правильные дома к своим правильным семьям и не вспомнят о девушке, которая кричала и брыкалась, когда ее тащили мимо них, скорее всего, чтобы убить.
Я вижу черную машину, узкое белое лицо Томаса Файнмэна, он бесстрастно смотрит на меня. Если бы я могла высвободить руку, то ударила бы его кулаком сквозь стекло. Осколки вонзились бы ему в лицо, и тогда я посмотрела бы, какой он бесстрастный.
— Эй! Эй! Эй! — Полицейский, который стоит дальше по дороге, машет нам рукой и указывает рацией на полицейский фургон.
На ярко-белом борту четко виден черный трафарет: «НЬЮ-ЙОРК, ДЕПАРТАМЕНТ КОРРЕКЦИИ, ИСПРАВЛЕНИЯ, ОЧИСТКИ».
В Портленде у нас была всего одна тюрьма — «Крипта». Там держали преступников и участников Сопротивления плюс психически ненормальных, большинство из которых потеряли рассудок после неудачной процедуры исцеления. В Нью-Йорке и его пригородах целая сеть тюрем, и название у этой сети такое же мерзкое, как у тюрьмы в Портленде, — «Крэпс».
— Сюда! Сюда! — Теперь уже другой полицейский машет в сторону другого фургона.
Возникает заминка. Вокруг движение и суета, такой неразберихи я даже во время рейдов не видела. Слишком много людей, слишком много машин на холостом ходу, рации трещат, люди переговариваются и перекрикиваются. Регулятор и спецназовец спорят о юрисдикции.
У меня раскалывается голова, солнце слепит глаза. Из-за выхлопов от металлической реки из машин и мотоциклов воздух мерцает, словно мираж в пустыне.
Внезапно меня охватывает паника. Я не знаю, где Джулиан. Его нет сзади, я не вижу его в толпе.
