— Ну, что же, — говорила себе Виола, — никакая цена не высока, когда расплачиваешься за такое счастье. Ведь если я причиняю зло, то только себе самой. Кто может учесть, сколько эгоизма иной раз в самоотречении!? Но если есть жертва, которой не разделяет с нами любимый, то она будет моим искуплением.
— Там, за скалами, есть славный маленький пляж, весь покрытый золотистыми раковинками, — сказала она Джону после обеда. — Спустимся вниз, хорошо? Можно вообразить, что ищешь обетованную землю — ужасно люблю бродить по незнакомым местам.
Они шли рука об руку через поля, где цветы пылали в последних лучах заката, как маленькие цветные лампочки; потом — по тропинке, которая вела вниз, к бухте.
Было еще достаточно светло, и сверху был хорошо виден золотой пляж со светлой бахромой лениво журчавших волн. Море было неподвижно. На скале жалобно кричала чайка.
— Посидим здесь наверху, скалы еще теплые от солнца, — предложила Виола.
Джон послушно сел и, после ее напоминания, закурил папиросу. Виола же стояла немного впереди. Вдруг она опустилась подле Джона на колени и, взяв его свободную руку, приложила ее к своему горлу.
— Джон, быть может, я делаю огромную ошибку и порчу твою жизнь. Может быть, и сейчас у тебя шевелится хоть тень сожаления, что я заставила тебя выбирать… что я захотела соединить наши жизни. Ты, мне кажется, из тех, кто хочет гордиться той, которую любит. Если со мной это невозможно… помни… помни, что…
— Виола?! Опять? В тот день, когда я разлюблю тебя, я и жизнь разлюблю. Ты — все в ней. Не смогу гордиться тобой? Да я бы, если бы мог, заставил весь мир пасть перед тобой ниц.
Тень исчезла с лица Виолы. Она снова оперлась об руку Джона, и они пошли обратно к роще.
Выплыла желтая, как мед, луна — и золотая дорожка побежала по поверхности моря.
В гостиной трещали поленья в камине. Виола присела у огня на пол и стала греть руки. Они были одни с Джоном. В открытое окно доносился шелест прибоя.
Старый Мартин сказал из-за двери, что все заперто и он идет спать. Пожелал им спокойной ночи.
А они продолжали сидеть на ковре у камина и разговаривать. Время шло. Откуда-то донесся бой часов. Виола нагнулась к лежавшей у нее на коленях голове Джона.
— Мир засыпает, мой мальчик.
Он приподнялся и привлек ее к себе.
— А те, кто любят, не спят, — шепнул он страстно, — любовь никогда не засыпает…
Глава XVIII
Просто удивительно, до чего быстро осваиваешься с той или иной обстановкой в жизни. И чем счастливее она, тем быстрее с ней «срастаешься».
К концу первого месяца пребывания в Корнуэлле Джону уже казалось, что они с Виолой всегда жили вместе. Она оставалась для него, любовника, все той же чудесной загадкой, но в обыденной жизни была уже до мелочей знакома и близка.
Заботы материальные не нарушали их блаженства. Планы сменялись планами. Они совершали прогулки пешком или в автомобиле. Джон играл в гольф, плавал.
Газеты — вот единственное, что связывало их с миром и напоминало о реальном будущем. Джону предстояло завоевывать избирательный район Фельвуд и, к великому неудовольствию, он узнал из газет, что придется ехать туда раньше, чем он рассчитывал.
— Ты что намерена делать, когда я уеду? — немного смущенно спросил он у Виолы.
— Я, — отвечала она весело, — намерена снять себе домик вблизи города, А твои планы каковы, мой друг?
— Поселюсь вместе с Марксом или, может быть, с Чипом, — начал было Джон беспечным тоном, но не выдержал роли и закончил с отчаянием: — Нет, в самом деле, Ви, как ты будешь жить?! Я хочу сказать — когда мы вернемся из Фельвуда в Лондон и все будут против нас.
— Тогда, мой дорогой, мы снимем дом за городом, где один из нас будет жить всю неделю, а другой приезжать, когда сможет улучить время… или когда почувствует, что ему этого хочется!
— Это — одно и то же, — заметил лаконично Джон. — Но послушай… ты вправду думаешь так сделать?
— А что же другое я могу?..
— Так, значит, ты решила… совсем отказаться от прежней жизни?
Он не мог не удивляться ей. Виола засмеялась, уловив выражение его лица.
— Вернуться к этому прежнему бессмысленному существованию, где не было тебя — значило бы совсем отказаться от жизни!
— Люди будут гнусно относиться к тебе, — проронил Джон мрачно.
— Вы сказали истинную правду, мой повелитель! Но что же из этого? Глупый ты мой, родной мальчик, что значит этот пустяк в сравнении с радостью ожидать тебя, готовить все для тебя…
Она толкнула его в кресло и, присев на ручку, прижалась щекой к его щеке.
— Вот послушай, как я придумала: поселюсь в Сэррее, я уже присмотрела там домик, он в стороне от дороги, но это ничего, у нас ведь есть автомобиль. Милый, я уже мысленно и меблировала его и даже все распределила. Рабочая комната для тебя, общая комната и комната только для нас двоих, где все твои вещи будут ожидать тебя и сто раз в день напоминать мне о твоем приезде. Мартин и его жена будут прислуживать нам. А те месяцы, когда парламент не заседает и тебе не надо будет преобразовывать Англию, мы будем проводить за границей или уезжать сюда. Ты должен согласиться, Джон, должен!
Джон заглянул ей в глаза.
— Так значит, ты меня так любишь? — Он даже побледнел от волнения.
Виола попробовала пошутить над его торжественной серьезностью.
— То есть как это «так», мой недоверчивый друг?
Джон припал головой к ее руке, прижимая ее к себе, как бы желая удостовериться, что она с ним. В его лице было что-то такое, что шутка замерла на губах Виолы.
— Разве ты этого не знал? — промолвила она тихо, но горячо. — Да именно так люблю — и хочу отойти от общества уже хотя бы только затем, чтобы постигнуть, как много ты один значишь для меня. Говорят, глупо со стороны женщины постоянно твердить о своей любви, говорят, что она тогда скоро надоест мужчине. Что же, пускай надоем, а все-таки скажу тебе, возлюбленный, что обожаю тебя, хочу быть только твоей, что нет у меня иных желаний, кроме желания дать тебе радость. И нет вещи на свете, которой бы я не сделала ради твоего счастья. Если это грех — так любить, значит, я уже до смерти не перестану грешить. О, Джон, что ты сделал со мной, какой пожар зажег в моей душе?
Никогда еще Джон не слыхал от нее таких страстных признаний, никогда, даже в самые интимные минуты. И словно понимая, какое впечатление это произвело на него, Виола вдруг улыбнулась улыбкой, которую он так любил, и снова превратилась в ту Виолу, которую он знал, с которой можно смеяться вместе, целоваться, болтать.
— Итак, у нас будет свой домик, — сказала она, — и ты будешь государственным мужем, у которого есть тайная связь, — и мы будем счастливейшими любовниками на свете. Я заведу лошадь и для тебя, мы станем кататься верхом вдвоем. О, Джон, какие у нас будут субботы и воскресенья!
