Впрочем, может, это чья-то обмолвка за соседним столиком навязчиво и неосознанно залетела в блоковскую мелодию. Может быть, это один из тех, «с глазами кроликов», пробормотал. Это имя было у всех на устах. Для русской души и уха оно таило в себе неизъяснимую привлекательность.
«Аннабел Ли, Аннабел Ли», – через тридцать лет бубнили мои товарищи по классу, завороженные непонятностью дальних созвучий, а может быть, неосознанно влюбленные в губы произносящей их нашей англичанки. «Аннабел Ли», – шептал и Юра Кочеврин, сильный и красивый, чьи ноги под корень были обрезаны войной, и классный вратарь, примерявший под партой новенькие перчатки, – как и в вашем, наверное, классе, читатель, – вратаришка с остроумной кличкой Дырка, и сын генерала, и сын уборщицы, будущий дипломат, и будущий физик, и отсутствующе улыбался второгодник, увлеченный чем-то своим, сладострастным, интимным, под задней партой. «Аннабел Ли, Аннабел Ли…» Может быть, неосознанно это имя сливалось для нас с туманной тенью Вивьен Ли из «Леди Гамильтон» – старой ленты, просмотренной нами по нескольку раз.
Как умел, тогда я попробовал перевести это на наш язык. Аннабел Ли хотелось сделать нашей. Это было первым моим переводом:
Ты жила среди неба, посреди безалаберной гонобобельно-синей земли. Вы встречались в Алабино с подмосковной сомнамбулой? Но я звал тебя Аннабел Ли. Ты не ангел была. У тебя были алиби. Сто свидетелей в этом прошли. Называли тебя отключенною падалью. Но я звал тебя Аннабел Ли. За твои альбиносово-белые бровки, за небесные взоры твои и за то, что от неба была полукровкой, я назвал тебя Аннабел Ли. Жизнь достала ножом до сердечного клапана. Девальвированы соловьи. Но навеки в Алабино на дубу нацарапана твоя кличка – Аннабел Ли.
Увы, Эдгар По во всем этом не был виноват, ему не снился наш гонобобель, эти синие водянистые северные ягоды, старшие сестры черники, с туманной поволокой, как на морских плашках Билибина. Но именно в них голубело имя.
Годы, годы прошли.
И надо же, с тем же именем на губах бродил по городу, тогда носившему название Данциг, полуголодный парень, потом ставший крупнейшим писателем, этот немецкий подросток, подумать только, и он тоже из клуба Аннабел Ли!
Я переложил эти его стихи.
Посмотрим, чем стала она, фрау Аннабел Грасс.
Аннабел Ли? Я подбираю палую вишню, падшую Аннабел Ли. Как ты лежала в листьях прогнивших, в мухах-синюхах, скотиной занюхана, лишняя Аннабел Ли! Лирика сдохла в пыли. Не понимаю, как мы могли пять поколений искать на коленях, не понимая, что околели вишни и Аннабел Ли?!.. Утром найду, вскрыв петуший желудок, личико Аннабел Ли. Как ты лежала чутко и жутко вместе с личинками, насекомыми, с просом заглотанным медальоном, непереваренная мадонна, падшая Аннабел Ли! Шутка ли это? В глазах моих жухлых от анальгина нули. Мне надоело круглые сутки – жизни прошли! — в книгах искать, в каннибальских желудках, личико Аннабел Ли.
Дряблая вишня, паданица, стала под пером нашего поэта метафорой загадочной Аннабел Ли, одной из самых влекущих теней прошлой культуры.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Эти стихи могли бы быть написаны сегодняшним Лопахиным. Это его счеты с Вишневым садом. Так Достоевский породил капитана Лебядкина, а тот, в свою очередь, зазвучал в голосе раннего Заболоцкого, который в молодости полемически писал, что Лебядкин – его любимый поэт.
«Аннабел Ли!» Гюнтер Грасс, как черт ладана, боится этого навязчивого имени, отмахивается от него, его тошнит от сентиментальности завравшихся отцов, от этой тухлой, залапанной, проституированной Аннабел Ли – прошлой культуры, прогнившей истории, он ненавидит ее. И не может отречься и вынужден повторять: «Аннабел Ли! Аннабел Ли!» Я хочу спросить его, что значит для него Аннабел Ли – захватанная красота? Мировая культура? Агония кончающегося века? Субстанция с пошлым названием «душа»?.. Но гудит автобус. Нас опять куда-то везут. Грасс ворчит и ставит точку. Убирает меня в планшет, больно спрессовывая между двумя металлическими пластинами.
Невстреча у источника
Озаренная снегом череда фигур – девочка, качок в кожанке, двое деревенских, одна городская в цветастой куртке, как бабочка на снегу, и у всех в руках бидоны, пластиковые канистры, сумки с бутылями из-под фанты и пепси с притертыми пробками – это очередь к переделкинскому источнику.
Каждое утро я становлюсь в их черед. Вряд ли когда я встречу тех же людей снова.
По крутому склону к воде спускаются черные листовые железные ступеньки с выведенными на них автогеном женскими именами.
Наверху водоносов ждут джипы, санки, ручные тележки, «жигули» – приезжают аж за 40 километров.
Неизвестный умелец соорудил трубку, из которой идет усталая струя. Как крученый хрустальный отросток троса, она соединяет нас с экологически чистой стихией.
«Ты – символ России, изнедривающая струя», – повторим слова поэта.
Набоков – экологически чистый вкус языка. Он – та бабочка, которая погибнет в загазованной среде. * * *
Давайте, читатель, разглядим осыпавшиеся крылышки его четверостиший. Вот васильковая расцветка «Первой любви»:
Твой образ, легкий и блистающий, как на ладони я держу, и бабочкой неулетающей благоговейно дорожу.
Ах, Набоков – двуязыкая бабочка мировой культуры.
Все слова поэта цветные, зрительные. В письмах к сестре Елене он описывает своего сынишку: «Настоящей страсти к бабочкам у него нет. У него окрашены буквы, как у меня и как это было у мамы, но у каждой буквы свой цвет – скажем, “м” у меня розовое, фланелевое, а у него голубое».
Главное наслаждение произведений Набокова – осязать заповедный русский язык, незагазованный, не разоренный вульгаризмами, отгороженный от стихии улицы – кристальный, усадебный, о коем мы позабыли, от коего от вершинного воздуха кружится голова, хочется сбросить обувь и надеть мягкие тапочки, чтобы не смять, не смутить его эпитеты и глаголы. Фраза его прозы – застекленная как драгоценная пастель, чтобы с нее не осыпалась пыльца.
С детства вторым языком автора был английский. «Лолиту» и «Другие берега» он написал по-английски, создавая самостоятельный русский вариант произведений. В обоих случаях язык его упоителен. Это почти единственный после Конрада случай в мировой литературе.
