волосатую грудь:
— Граждане великой России! Клянусь, если я не зарежу вот этими руками хоть одного сиониста, хоть одного жида, я буду считать, что жизнь прожил напрасно! Бей жидов!!! — завопил он визгливо.
Толпа опешила, несколько секунд разглядывала его молча.
— Ишь ты! — удивленно сказал кто-то.
Послышались смешки, но и возгласы одобрения прозвучали в разных концах пространства.
— Правильно говорит!
— Долой! Бей!
Засновали в толпе люди с кинокамерами, с магнитофонами, по виду очень смахивающие на иностранцев.
— Стой, братцы! — закричал вдруг свежий радостный голос. — Я ж его знаю! Это Семка Горелик, сосед мой! Он же сам еврей и в синагогу ходит!
— Ка-ак! — ахнул русский народ, и задвигались, зашумели люди.
— Ах ты сволочь!
— Да как это он на своих-то!
— Как, как, а вот так! Провокатор!
— Тащи-ка его оттуда!
— Что, что там такое?
— Провокатора поймали!
Несколько человек взбежали по лестнице, подхватили брюнета, мигом сволокли вниз, и там завязался клубок шевелящихся тел.
— Что они делают! — ужаснулся Всеволод Петрович. — Они его бьют? — все это время он стоял с горестным выражением на лице, с горестным же недоумением озираясь на окружающие его лица.
— Да нет! — махнул рукой Веня. — Дадут коленом под зад, на том дело и кончится.
— Граждане! — кричал завладевший вновь мегафоном похожий на Наполеона оратор. — Не поддавайтесь на сионистскую провокацию! Сохраняйте спокойствие!
— Да зачем они так-то! Зачем они на своих! — все удивлялась рядом с профессором старушка.
— Жертвоприношение, благородный порыв! — громко сказал Веня, и сразу вокруг повернулись к нему, прислушались. — Один мой знакомый — лицо в стране небезызвестное — был недавно в Швеции. И проходя по улицам Стокгольма..., — однако слушатели в толпе так никогда и не узнали, что же случилось с его знакомым в Швеции, потому что, бросив случайный взгляд на то место, где только что стоял профессор, Веня его не увидел и умолк, приподнялся на носки, тревожно выискивая среди голов.
А профессор в этот момент локтями и бедрами пробивался изо всех сил сквозь толпу к железной лестнице — Веня увидел эти его действия и, встревоженный, пустился следом. Всеволод Петрович пробил самый первый, самый плотный ряд и торопливо стал взбираться по лестнице, приговаривая:
— Разрешите мне! Я только несколько слов! — и тянул вверх руку, как ученик-отличник, и лестница пела в такт его шагам, отзывалась колокольным гулом. — Я только несколько слов, — сказал он оратору, забирая у него мегафон, привычно откашливаясь, словно стоял на кафедре в лекционном зале медицинского института и звонким голосом бросил в толпу первое слово. — Друзья! Дорогие мои соотечественники! Сказано в писании: из земли человек вышел, в землю и уйдет! Мы столько раз эти слова слышали, что смысл их для нас уже превратился в пустой звук. Но вдумайтесь, вдумайтесь внимательно! Представьте: умирает человек, черви земные и прочие твари разносят, рассеивают тело его в гумус, в тот тонкий живительный слой на планете, который и дает нам жизнь, пищу. Нет никакого другого источника для нашей пищи! Из гумуса произрастают хлеб, овощи, плоды. Из него же произрастают травы, травы поедают животные и дают нам мясо. Вот он, вот этот гумус, который мы так бездумно попираем ногами! — Всеволод Петрович перегнулся через перила и потряс в воздухе руками, указывая куда-то под ноги толпе и многие в ней стали заглядывать вниз, топтаться, но ничего, кроме грязи не увидели. — Из него мы черпаем жизнь, через него соки земные входят в нас и помимо всего прочего перерабатываются в вещество, дающее жизнь и нашим потомкам!
Послышались в толпе смешки, оживились люди, заулыбались.
— Ну-ну, ты прямо говори, что это за вещество за такое!
— Не пойму, он что, вышел на трибуну, чтобы учить нас, как детей делать?
— Слушайте, слушайте! — замахал Всеволод Петрович. — Вот он, великий смысл этих великих слов: из земли человек вышел! Миллиарды наших предков — русских, евреев, татар, грузин, китайцев, негров и прочих и прочих рас и национальностей лежат в земле, мы пашем плоть их — их плотью нам и воздается. Мы плоть их едим и из плоти этой воспроизводим наше потомство. И мы не задумываемся о том, из чьей плоти вырос хлебный злак — из еврейской или русской, из грузинской или литовской. Мы не задумываемся о том, из чьей плоти выросла былинка, сгодившаяся в пищу животному. Вообразите: русский съел хлебный колос, выросший на прахе почившего еврея, что получится? Кого он произведет на свет?
— Неужели еврея? — крикнули весело.
Захохотали многие в толпе, но были и такие, которые внимательно и изумленно смотрели на профессора. Несколько человек стали подниматься по железной лестнице.
— То-то и оно! — тоже весело крикнул Всеволод Петрович. — Не знаем мы, не ведаем, кто мы есть! Никто из нас не может с уверенностью сказать: я русский, я еврей, я татарин. Все мы дети Гумуса и все мы едины!
Тут почувствовал он, как его подхватили под руки, приподняли и понесли. Он оглянулся и встретился с суровыми и твердыми взглядами.
— Что это ты здесь такое несешь, старичок?
Внизу ждал уже, суетился Веня.
— Ребята, ребята, зачем вы так! Это же всемирно известный профессор, ученый! Отпустите его!
Всеволода Петровича отнесли чуть поодаль толпы, где не горели фонари, и поставили на землю.
— Иди, старичок, — похлопали его по спине. — Может быть ты и прав, да только правда твоя в настоящий момент никому не нужна. Ты подожди десяток-другой лет, а там Бог даст...
— Я не могу ждать, — печально сказал Всеволод Петрович. — Ведь я уже не молод.
— Ну знаешь, это уж твои заботы. Ты старайся, старайся.
Веня одернул на профессоре костюм, поправил галстук.
— Угораздило же вас полезть на эту дурацкую трибуну! Ну и чего вы добились? Ну? Это в вашем-то положении! Я уверен, уже строчит кто-нибудь донос, а завтра очередной документик ляжет в вашу папочку, в ваше дело. Надо же думать головой, ей-богу!
— Что я
