— Лишь после приезда в Америку, — сказала я, — я вообще узнала, что там, внизу, должно быть.
— Там внизу?
— Ну да. Мое собственное тело было для меня загадкой, да в общем, и почти все, кого я знала, тоже знать ничего не знали о женском теле, кроме разве того, зачем женщинам груди. Наш Великий Вождь говорил нам из своей тюремной камеры, что всем нам надлежит хранить чистоту и непорочность, как было это в нашем племени с незапамятных времен, а для этого из тела требовалось вырезать порочные части. Всем было ясно, что, если женщина не обрежет свои нечистые органы, они будут расти и расти, они начнут касаться ее бедер; она станет совсем как мужчина, она будет сама себя возбуждать. И никто из мужчин не сможет в нее войти, потому что этому помешает ее собственная эрекция.
— И вы этому верили? Вы лично?
— Все этому верили, пусть даже никто ничего подобного и не видел собственными глазами. Во всяком случае, никто из нашей деревни…
— Но вы же понимали, что с вами этого не произошло?
— А может, и произошло, сказала я. Ведь для всех моих подружек, кому обрезание сделали, мое необрезанное влагалище казалось чудовищным. Они насмехались надо мной. Они кричали, что у меня уже хвост растет… Это они, наверное, так о малых губах говорили. У них-то самих ни у кого губ уже не было, и клитора — ни у одной. Они даже не знали, как это все должно выглядеть, но я им казалась монстром. Там еще были кое-какие девочки, тоже еще необрезанные. Так вот, все остальные, обрезанные, «нормальные», они от нас без конца убегали, как будто мы были какие-то злые духи. Правда, они не боялись нас, а насмехались над нами. Вечно насмехались.
— Но все-таки с того времени, до вашего обрезания, вы помните, чтобы вы испытывали удовольствие?
— Когда я была еще маленькой, мне нравилось трогать себя внизу, хотя это и запрещалось. А потом, когда я стала старше, но еще до замужества, мы с Адамом любили друг друга где-нибудь в полях. Это тоже запрещалось. Я имею в виду, в полях запрещалось. И еще нам тогда нравился куннилингус.
— А оргазм у вас при этом был?
— Всякий раз.
— И все же вы добровольно отказались от этого ради того, чтобы…
— …чтобы мои сородичи, олинка, приняли меня, чтобы перестали насмехаться. Ведь иначе я была для них никто… А потом, наш Великий Вождь, наш собственный Иисус Христос, он же нам повелел, чтобы мы держались древних обычаев. И еще, чтобы ни один из мужчин племени — тут он шел по следам великого освободителя, Кениатты, чтобы ни один даже не думал жениться на необрезанной женщине!
В истории Таши есть та постыдная деталь, что после того, как ее навсегда изувечили, она лишь во время анального секса могла еще позволить себе забыться и испытать оргазм. Кстати, анальный секс не раз упоминали те, кого опрашивала Лайтфут-Кляйн во время сбора своих материалов, однако никто не уточнил, как часто супружеские пары пользовались возможностями, которые им предоставлял сей неоскверненный «тайный проход». А ведь это как раз очень важный момент в свете эпидемии СПИДа, которая нигде на свете не свирепствует так, как в Африке! Там вирус иммунодефицита человека (ВИЧ) передается как при гетеросексуальных, так и при гомосексуальных контактах, и в этом отношении ситуация на этом континенте отличается от стран Запада. Передача вируса от носителя к жертве облегчается за счет повреждения слизистой оболочки, так что, чем сильнее и «жестче» происходят фрикции при половом акте, тем больше вероятность передать вирус…
Почти невозможно представить себе, что женщины, подвергнутые инфибуляции, способны будут после своего «вскрытия» наслаждаться половыми сношениями. Когда Хэнни Лайтфут-Кляйн спрашивала африканских женщин об этом, то в ответ получала банальные и стереотипные ответы, которым, разумеется, не могла верить. Часто женщины уклонялись от ответа или же отвечали односложно. Но одна женщина дала ответ настолько удивительный, что исследовательница решила его записать. Услышав вопрос Хэнни, она вдруг скорчилась от смеха, стала шлепать себя по бокам, буквально катаясь по полу от смеха. Переводчица, которая в первый момент не поняла, что такого смешного было в заданном вопросе, вскоре сама «поймала смешинку», а за нею следом расхохоталась и исследовательница, хотя она уже и вовсе не могла сообразить, в чем же дело.
В конце концов переводчица немного отошла от этого приступа хохота, так что была уже способна просветить меня, что же было такого смешного в моем вопросе? «Она говорит, — между приступами смеха выдавила наконец из себя переводчица, — она говорит, что ты, наверное, вконец спятила, если задаешь ей такой идиотский вопрос! Она говорит: „Ну как же? Тело — это ж тело, и никакое обрезание не способно его никак изменить! Что бы у тебя ни отрезали — изменить сущность тела они не способны!“»
Это было одно из первых интервью с опрашиваемыми в рамках начатого антропологом исследования, и такой поворот дела помог исследовательнице задавать свои вопросы без предубеждения, без предвзятости, определяемой западными представлениями о сути дела. Ведь большинство дискуссий на тему клитородэктомии ведутся с априорно негативным отношением к этой процедуре. Этнограф Лори Леонард смогла записать в одной из деревень в Чаде весьма любопытную интерпретацию женского обрезания, которая, однако, не вызвала восторгов в научном мире. Более того, если бы спонсор знал, чем она займется в Африке, он наверняка не выдал бы ей грант на исследования. Леонард вела свои исследования в Чаде, где около 80 процентов женщин подвергаются обрезанию, хотя этот обычай не соблюдается одинаково. В некоторых селениях обрезание вообще не делают, тогда как в других его делают 100 процентов женщин. Леонард удалось обнаружить селение, где клитородэктомия была введена лишь недавно. Деревушка называлась Миамбе, и проживало в ней около тысячи жителей. Одной из них, женщине по имени Кекета, первой сделали обрезание клитора. Боже, какое же это было значительное событие! Сегодня уже даже не помнили точно, когда именно это случилось. Старики помнили, что это было еще в годы войны, потому что школа тогда не работала. Кто-то вспомнил вдруг, что это было в засушливое время года и что тогда еще была жива жена Бамаде. После Кекеты ту же операцию проделали с пятью группами девочек, однако всего таких было, наверное, не больше тридцати человек. Почему они пошли на это, жители деревни не совсем понимали, однако в этой же деревне, с давних времен всегда были девочки, которые требовали, чтобы им вырвали нижние резцы, а зачем им это было так уж нужно, никто не мог понять. То есть можно было это сделать, а можно было и не делать. Но шансов найти себе мужа это никак не прибавляло.
Обрезанные девочки, однако, любили хвастаться тем, какие они смелые и совсем не боятся боли. Они считали, что обрезание — это, как сказали бы их сверстницы на Западе, «клево», «круто». После обрезания проводилось что-то вроде церемонии введения в общество, и тогда обрезанные девочки уже не разрешали необрезанным присоединиться к их особенному танцу. И они сами сделали такую церемонию частью жизни, поскольку Нанда, религиозный вождь их страны, был известным противником обрезания, да и староста в их селении вовсе не одобрял этого. Однако жители селения, по-видимому, отнеслись к ним хорошо: во время их танца девочкам давали подарки и деньги. Девочки были еще совсем юные — 8—10 лет, поскольку считалось неприемлемым совершать процедуру обрезания после того, как девочка теряла невинность. В некоторые годы в селении не было ни одной женщины, которая знала бы, как именно проводить обрезание, однако, как только появлялся кто-нибудь со стороны, кто умел это делать, тут же возрастало всеобщее давление на девочек. Необрезанных девочек называли «сато», «кара» или «кой», и хотя у них в селении не знали, что эти слова означают, однако никому не хотелось, чтобы ее назвали именно этими «позорными» словами… Кекета, которая уже стала матриархом обрезания в Миамбе, знала, что ее мать совершенно точно не была обрезана и что она никогда никому не говорила, что она сама думала о решении собственной дочери подвергнуться обрезанию. Когда Кекета рожала своего первого ребенка, мать впервые увидела, что именно сделали с ее дочерью. Было ясно, что Кекета ждала порицания со стороны матери, а потому испытала двойное облегчение, когда ее ребенок родился без каких-либо осложнений. И на этот раз ее мать опять ничего ей не сказала. Ни тогда, ни позже.
Пусть старейшина селения был и против подобной практики, однако некоторые старики, наоборот, восприняли обрезание как признак прогресса. Если бы Ясмина Аллас жила в Чаде, ее родителям, возможно, не удалось бы повлиять на нее в достаточной мере, чтобы защитить ее от потребности страдать ради обретения своей судьбы: чтобы стать «клевой», точь-в-точь такой, как все остальные…
